Панки сосут

Не то чтобы Бадд самого себя находил вспыльчивым или легко возбудимым. Он попросту не был намерен терпеть ублюдков и их ублюдочное дерьмо — тоже, потому что, ну, если каждый будет терпеть и не станет шевелиться, то всё накроется чьей-нибудь особо наглой задницей и кончится ею же. Уже в раннем детстве он не брезговал применять рукоприкладство, чтоб разбираться с такими, но руками-кулаками ограничиваться не стал и к четырнадцати годам славно отбивал битой не только мячи, но и локти, и почки, и яйца. Впервые он это дело опробовал ещё в начальной школе — на городском чемпионате по бейсболу. Оказалось, что делать из придурков отбивные особенно приятно, если квасишь отполированной деревяшкой с автографом Вилли Мейса на конце. Когда Бадд возвращался домой с перебитым носом и, виновато кривя рожу, позволял сестре утянуть бинтами своё плечо, Вилли глядел на него из фото-рамки ну очень довольно и улыбался с большим одобрением. Размахивать битой вне матчей и тренировок Бадду доводилось частенько, потому что у него были прыщи, широкое от мяса и жира тело, похожие на юбку штаны, глотка смелого матершинника и воспалённое гормонами и давним разводом родителей чувство справедливости. Бита лежала гладкой рукоятью в его ладони, когда он сидел в кафе, кормил попугая, лежал в узенькой ванне или видел шестнадцатый за неделю сон о вшивой белой дворняге и полном многоножек колодце. Правда, приходилось зажимать эту самую рукоять между сильными, толстыми ногами, которыми он старался гордиться, если он сидел на уроке, заплетал сестре косички или играл в гейм-бой. Раньше он рубился в видео-игры в торговом центре, но тот единственный зал с игровыми автоматами, который был по зубам его кошельку, подмял под себя здоровенный дядька со шрамами на пол-лица, торчавший у рычажков чуть ли не сутками, грозно вбивавший в первую строку квадратное «KING» и ничуть не менее грозно хлеставший клубничный коктейль. В принципе, дядькина монопольная власть над первой строкой никак не мешала остальным развлекать себя видео-играми, но Бадда гарантированный проигрыш напрягал похлеще взглядов белобрысой девчонки в брекетах. Сейчас бите не приходилось конкурировать ни с кнопками, ни с косичками, и Бадд с одинаковой любовной уверенностью держал и её, и маленькую сестринскую ладошку. Он сопровождал Зенко на каждом школьном мероприятии без исключения, даже если это вредило его собственной посещаемости: втискивал зад в крохотное сидение в цирке, следил, чтобы фокусники не слишком близко протягивали перчатки к её лицу, а экскурсоводы не игнорировали её вопросы, потому что она девчонка. На сегодняшнюю экскурсию её вообще пускать не хотели — и по этой самой причине; директриса уже навострилась различать его шаги в коридоре и рывочком прикуривала; она, пускай и была строгой, уже знала, что этот щекастый бэттер из класса миссис Кэпбелл не успокоится, пока не получит то, чего хочет для своей сестры, и никакие легальные методы воспитания его пыл не остудят. Бадд посадил Зенко себе на плечи, придерживая тонкое детячье колено и давая растрепать свои промоченные воском волосы. Высоким он не был — скорее даже наоборот. Но Зенко всё равно возвышалась над головами одноклассников, размахивая фломастером, которым делала записи в блокноте, как факелом, и без устали спрашивала, что есть вот это и вон то. Что это за статуэтка обезьяны и зачем японцам такие странные крыши, Бадд не знал, но ножку сестры, поддерживая, сжимал с гордостью за её любознательность и думал, что он сейчас пьедестал Статуи Свободы. На самом деле, Бадд не особо разрывал, что это за музей такой. Но он находился за городом, автобусы к нему никак не шли и пришлось больше часа тащиться в гору с оравой крикливых малолеток, так что он ожидал чего-то покруче большой хижины с крышей в форме сбитого утюгами клюва. (Не так уж и ожидал, но разочарованно вздохнуть себе позволил.) Забора вокруг хижины не было, но уже за сотню футов стали попадаться развешенные на деревьях фонари и керамические колокольчики в форме пузатых азиатских Санта-Клаусов, которые наверняка были демонами. Около крыльца их встретил усатый старик в окружении десятка-другого парней в белоснежных пижамах. Он говорил с жутким акцентом, от которого уши скручивались в рогалики, и Бадд даже не силился разобрать, что за хренотень он несёт, заняв себя мыслями о том, как бы так постирать то платье в горошек, чтобы не село повторно. На моменте сравнения преимуществ мыла и соды парни в пижамах синхронно поклонились, издав притом резкий звук, похожий на чихание. Мальчишки из класса Зенко пришли в восторг, а Бадд оценивал грязь лесной подстилки и белизну пижам и прикинул, что эти вот клоуны наверняка знают какой-то старательный стирательный секрет. Старик, горбя узкую спину и сцепив за нею руки в черносливовую морщинку, важно прошагал в хижину, за ним выверенным строем засеменили пижамы, после — нетерпеливые дети, училка, пятёрка родителей, отважно засунувших сигаретные бычки в карманы, чтобы не осквернять ими «святую землю», и историк, по доброте душевной ставивший Бадду «С», даже если тест он откровенно заваливал. Всех принудили разуться ещё на крыльце. Бадд поставил сестринские туфельки на свои «найки» и для душевного успокоения накрыл их шнурками. Хижина была больше, чем казалась снаружи. Старик проводил гостей в зал с бумажной птицей под потолком и стал бубнить себе в усы о том, какая богатая у его родины история, уморительно беспалевно добавляя, как это офигительно — позволить своим детям обучаться самообороне и поиску дзена всего — ох-ре-неть! — за полтинник в неделю. Пока он трещал о каком-то там корневом веке и самураях, пижамники за его спиной синхронно выполняли каратистские штуки и в конце концов встали вверх тормашками, удерживая свой вес на одних только указательных пальцах. Это впечатляло, но не отменяло смехотворной показушности. Несколько ребят попытались повторить этот гимнастический фарс и в нелепом кувырке повалились на пол. «Трогающей сердце атмосферой уважения к прошлым поколениям», упомянутой историком, Бадд совсем не проникся и застывшие тела пижамников разглядывал совсем без интереса, пока не приметил среди них знакомую рожу. Рожа была перевёрнутая, хмурая и глядела прямо на него. Сначала он и глазам не поверил, но рожа поджала губы с узнаваемым шрамом в уголке. Бадд офигел, напрягся, осознал сложившуюся ситуацию и наконец хрюкнул весело и злобно. Гаро был отвратительно тощий панк восемнадцати лет, гремевший гадкой музыкой из окна бытовки через дорогу от домика Бадда. От него всегда воняло табаком; в ушах болтался десяток серёжек, похожих на английские булавки; в языке и бровях тоже поблёскивали — из губы Бадд с удовлетворением вырвал; когда Гаро ржал, у него лихорадочно и мелко постукивали друг о друга зубы. Ботинки у него были такие страшные, что за них его следовало арестовать или хотя бы задержать. Твою мать, они были такие уродливые. Это чучело щелчками закидывало окурки им на газон, вертело костлявой задницей, горланило о революции и грызло самолюбие Бадда плевочками о том, что у него жирный зад и он читает комиксы о супер-героях. «А-а, чува-ак, такое не пролезет ни в какие ворота!» Бадд в ответ ставил ему синяки и разок-другой даже запихивал окурки в рот. И сейчас это стояло на узлистом пальце со шрамом в форме пивной крышки, совсем бессерёжчатое, в белоснежной пижаме, умытое и даже, прости-господи, причёсанное. Бадд погладил сестру по ноге, поудобней перехватил рукоять биты и пощупал языком пиздатую дырку на месте выбитого Гаро зуба. Старик как раз тянул ноту о том, что на этапе, достигнутом этими учениками, они проводят в такой стойке долгие часы, ни в коем случае не должные шевелиться, что есть важная часть тренировки, подкреплённая их личными стремлениями и каким-то там религиозным дерьмом. — Т' есть, — Бадд не без труда отклеил весёлый взгляд от лица Гаро. — Они щас как англичанские гвардейцы? — Что, простите? — японец, сощурившись, склонил набок седую башку. — Они сейчас как охрана у Королевы Англии? — переспросила за брата Зенко и заскрипела фломастером по бумаге. Бадд сдержался и лыбиться от своей вздутой гордости и нежности к сестре перед Гаро не стал. — Им нельзя шевелиться? — О, — старик поднял кустистые брови. — Можно и так сказать. Но защищают они свою душу, — он коснулся пальцем своей груди на тот случай, если акцент сожрёт всё объяснение. — И шевелиться им никто не запрещает. Они сами пришли к тому, что это сейчас для них важно. Я здесь только помощник. А теперь пройдём в нашу святыню. Не будем их отвлекать. Парнишка в синей кепке стал тыкать карандашом в живот одного из пижамников. У входа в таинственную «святыню» старик велел всем оставить рюкзаки и прочее барахло в коридоре, если оно звенит или шуршит или щёлкает. Большинство детей предпочло не снимать с рюкзаков значки и брелоки, ударяющиеся при ходьбе друг о друга, и свалило в углу рюкзаковую кучу. Охранять её — ну, на всякий случай — историк наказал Бадду: его всё равно в святошкину серёдку не пустили, потому что с оружием туда нельзя, а выпускать из рук биту он наотрез отказался. В некоторой степени это даже было приятно. Бита — не такое уж прям и оружие, но опасным парнем его всё же сочли. Потоптавшись немного у горы сумок и ремней, Бадд вернулся в зал, где пижамники стояли рядами столбов, светлыми пятками — в потолок. Хотелось попетушиться, но всё это было настолько феерично, что он, едва не задыхаясь от злого восторга, ткнул тяжёлым концом биты Гаро в живот. Морда у панка смешно сморщилась. — Я хуею! — признался Бадд и почесал прыщавую щёку. — Джен? Медитация? Нахуй, чо?! Они хоть знают, чо ты за дʼрьмо такое? Вы знаете, а? Другого такого гондона во всей Джорджии не найти. Пижамники, перевёрнутые истуканы, молчали. У Гаро дёрнулась бровь и раздулись ноздри. Бадд передразнил его гаденький смех: — Хафф-хафф! — и повозил стопой в чёрном носке по его краснеющему от ярости лицу. Беспомощный ублюдок Гаро был такой восхитительной игрушкой, что сдерживаться не находилось никаких сил. — Боже, храни Королеву! — Бадд гоготнул и смачно вдарил битой по его голени. Гаро поджал пальцы на ногах, но не пошатнулся. Надо было поиздеваться так, чтобы он действительно крепенько психанул, но фантазии катастрофически не хватало, как и времени: сестрёнке его пакости заставать не стоило. Пнув гада в челюсть, он опустился на корточки, снял со спины маленький розовый рюкзак Зенко и, покопавшись, вытащил из него чёрный маркер. — Панки, — он щёлкнул колпачком и довольно улыбнулся, — сосут. -- Заката Бадд ждал с большим нетерпением. При взаимном хэйте с бородавку размером у них с Гаро был негласный контракт: если не задался день или тебе просто хуёво, врубай пистолов гимн (или элвисов «Трабл» — соответственно) и неси задницу на заброшенную парковку за кинотеатром; там даже стремнее, чем на местах для поцелуев, и очень здорово друг другу отбивать почки. Уже стемнело, а брехливый магнитофон Гаро всё молчал. Бадд, нерационально и вполне закономерно этим раздосадованный, дважды опускал иглу на любимую пластинку, но ничего не происходило: за окном не раздавались вопли, приглашающие перетереть с глазу на глаз и проглотить свои же зубы, не вспыхивал керосином и окурком газон. Помявшись часок над томом «Мстителей», Бадд поприседал, сожрал пару сэндвичей и уложил сестру спать. Веселье началось, когда он, стаскивая на ходу домашнюю футболку со Спайдермэном, открыл дверь в ванную комнату и на ощупь надавил на выключатель. Футболка застряла на плотных плечах, но легко соскочила с головы: Бадд, чуть не обгадившись от неожиданности, дёрнулся от шипливого шёпота. — Ты опозорил меня. Перед моим. Сенсеем. Совладав с испугом, Бадд задрал башку и уставился на колюче-пёстрое от серёжек, шипов и панковских тряпок чучело. — Т' ск'лько здесь торчишь, мудила? — поморщившись от возмущения, он приставил биту к бледной, желвачной скуле. — Вали с моей хаты! Честно сказать, сейчас Гаро выглядел действительно устрашающе. Черты его худого лица заострились; кадык, стянутый псиным ошейником, подрагивал; рот растянулся в привычном оскале — только зубы теперь не стучали. Уставившись на своё лучшее творение, кривую надпись «ХУЕСОС», разместившуюся на лбу Гаро и немного побледневшую от попыток смыть, Бадд смешливо кашлянул и швырнул футболку ему в лицо. Тканьевый Спайдермэн, солёный от пота, зацепился за восковой хаер, торчащий из макушки Гаро двумя рогами. Тот его с себя сдёрнул и кинул на пол. — Вали, — устав улыбаться, Бадд слабо стукнул битой ему по виску. Ничего не произошло. Гаро молча указал на свой лоб пальцем и ощутимо ткнул им Бадду в грудь. — Хафф. — Хафф, — подтвердил Бадд и замахнулся, за непрошенный визит готовый снести ему челюсть. Бита застряла на полпути, схваченная жёсткой, узкой ладонью. Пальцы Гаро, выпятив побелевшие костяшки, сжались; автограф Вилли покрылся трещинами. Секундой позже добрая половина биты с плаксивым хрустом рассыпалась щепками. — Ты сегодня перегнул палку. Бадд пялился на жалкий кусок древесины в своей руке и не знал, что сказать. Это — он распустил ладонь и шагнул назад — это было попросту невозможно. Физически. Выходило, что все эти годы Гаро дрался с ним совсем не всерьёз. Звякнув серьгами, он двинулся так стремительно, что не было никакого шанса разглядеть происходящее или различить его шевеления. У Бадда треснули несколько рёбер, подкосились от смещения суставов ноги, брызнула из носа кровь. Едва различая свет и тень, он слепо выкинул кулак вперёд и, почувствовав, как содралась об какую-то поганую серьгу кожа на костяшках, грузно опустился на колени. Он ведь не станет трогать Зенко. Он ведь не станет. Бадду в рот протиснулись, царапая нёбо, вертлявые, вонючие от сигарет пальцы. Гаро, стянув в кулаке его волосы, подвигал рукой с очевидным и грязным намёком и дёрнул ею вниз; надрывно хрустнула челюсть; по глотке прокатился рвотный позыв. Не то чтобы Бадд задумывался о том, друзья ли они, враги ли — или почему назначают друг другу встречи и несутся на них с нетерпением — или нахуй Гаро было сдерживаться всё это время — или до чего это жутко и круто одновременно и в гармоничной пропорции — или мог ли гондон со стандартного панка толщиной пролезть в форточку — или насколько это неправильно: материться среди святых статуэток и прочей буддистской хуйни — или зачем людям в пижамах часами стоять без движения — или о том, нормальна ли такая реакция на детский, по сути, проступок; о, но Гаро ненормальный, об этом задуматься можно бы. Мозолистые пальцы вдавились в корень языка. Свой дзен Гаро растрачивал гадко. -- Бадд не хотел, но признавал, пусть и сжимая от досады и злой обиды на себя челюсти, что былых встреч за кинотеатром ему не хватало. Раньше они с Гаро проводили там, плюща о бока друг друга кулаки и изредка даже кусаясь, несколько вечеров посреди рабочей недели и всегда, безо всяких отговорок — они никак не катили — ночи уик-энда, когда было побольше свободного времени и успевала скопиться эмоциональная усталость; в челюсть с размаха и получить в ответ по скуле — такая вот терапия. Без этих обоюдно яростных, но сговоренных и от удовольствия обязательных встреч тренировки (теперь — вымученно частые, и пока не подогнутся колени, и с подъёмом приличного веса) казались лишёнными объективной цели. Придурки в школе Бадда трогать совсем перестали и по удивительному стечению обстоятельств прониклись симпатией к широким, юбчатым штанам, а толщина его задницы прекратила быть чем-то оскорбительным для их глаз, когда под ними абсолютно гарантированно могли расплыться сочные, красноватые от подкожной крови фингалы. В газонокосилке больше не застревали окурки. По ночам было тихо, и слушать классику было приятно, но не интересно, если не приходилось ею перекрывать крикливый панковский трэш. Бадд щупал рукой свою челюсть, теперь слегка несимметричную и с суставным бугорком справа, и на бытовку поглядывал до безобразия ностальгично. Гаро убрал со своего засранного дворика гамак, в котором раньше разлёживался голым исключительно ради того, чтобы он закрывал сестре глаза и выдирал ему волосы, пихая попутно в широкий от смешливого оскала рот клочья травы и его же окурки. Теперь это казалось вдвойне стрёмным, очаровательным и оскорбительным. Гаро тогда мог мизинцем проломить ему позвоночник, а вот нет. «Ну вот,» — говорила соседка, когда перестала бояться, что из окна бытовки ей в волосы прилетит жвачка или что похуже. — «Теперь — совсем другое дело.» «Ну вот,» — думал Бадд, по пути домой бросая какой фантик Гаро на газон, и на тихую бытовку смотрел выжидающе. Однажды вечером, свесившись из окна, чтобы по настоянию матери стереть с козырька птичье дерьмо, он увидел, как Гаро занимается. На нём была охапка серёжек, каких-то болезненно-естественных серёжек, грязные бриджи и эти уродливые говнодавы с концертными нашивками. Он двигался резко, но размеренно, как тогда, будучи вылизанным и в японской пижаме. Его мышцы были напряжены; он оставался тощим, но оказался пугающе рельефным. Бадд мог крикнуть ему какую-нибудь дрянь — и месяц-другой назад непременно бы крикнул. Но не стал. Может, Гаро мог бы показать ему несколько приёмов. Если они пересекались в мини-маркете или на улице, он агрессии никак не проявлял и Бадда попросту игнорировал. Ну что за обиженная девчонка. В лавке, в которой покупал комиксы, Бадд видел какие-то там особенно охуительные сигареты — за пять баксов и в железной коробочке с изображением британского флага. У Гаро на кожанке был большой, криво расшитый британский флаг, и ещё — ещё! — его отсосники-пистолы были англичанами, как подсказала статья в совершенно случайно подвернувшемся журнале для любителей рока. Может, можно было бы предложить — не подарить, конечно же! нет! разве что за шиворот сунуть — ему это вот, и тогда… Бадд, сжимая в руке очередной выпуск «Железного Человека», топтался у витрины и не давал очкастому продавцу себя поторапливать. Затягивая до максимальной чёткости регуляторы бинокля, он разглядывал, как потрясываются у Гаро в ушах серьги, когда он грызёт спизженное у соседки яблоко или скручивает своё тело в мудрёный узел. Действительно — английская булавка; на хряще в левом. Такую бы выдрать и трофеем пришпилить на ворот. «Ну вот,» — подумал Бадд, вдавливая большим пальцем квадратную клавишу магнитофона. Пришлось одолжить у матери, потому что панковой задницы ради тратиться на пластинку, а не кассету — это абсолютно и точно ни в какие ворота. — Боже, храни Королеву! — воскликнул магнитофон, плюясь сумбурной барабанной дробью. — Фашистский режим… Взвесив в руке новую биту, ещё без автографов и даже изоленты, Бадд со вздохом опустил зад на кровать и ткнул несколько раз в круглую кнопку, прибавляя громкости. — Бадд! — перекрикивая солиста, мать несколько раз дёрнула ручку его двери. — Если ты задумал слушать это, то выходи сейчас же сюда, чтобы я отодрала тебя отцовским ремнём! Стушевавшись, он нажал паузу, сдавил в ладони флаг из железа и прислушался к вечерней тишине. Мамины тапки скрипели по лестнице. За окном знакомо хлопнула дверь бытовки и плёвчато защёлкала зажигалка. Смешливенько, с вызовом: — Храни!