twelve.

Было больно дышать. Создавалось ощущение, будто кто-то с силой давит на грудь, грозясь проломить ребра. Я, кажется, не чувствовал ничего. Кроме того, что совершенно не мог сделать гребаный вдох. На моем запястье были аккуратные темные узоры, что переплетаясь, будто змеи, складывались в не менее ядовитое имя. — Ты неудачник, Энди, — хмыкнул мой лучший друг, — ты такой неудачник. Воздух разрывал мои легкие изнутри. Я, кажется, кашлял кровью, но невыносимая боль почему-то резала не так сильно, как осознание. — Неудачник, — кинул мне тот самый Оливер, чье ядовитое имя выжжено на моей руке, и тот самый, чья нога все снова и снова врезается в мой живот, пока я смотрю на него с земли, полной грязи и мартовских луж. Холодный ветер ночной крыши обдает мое лицо, и я, кажется, снова могу дышать. Я не сомневаюсь, на его руке мое имя, и именно поэтому он меня ненавидит. Но осознание режет по сердцу и легким, а мои и вправду сломанные ребра кажутся сущим пустяком. И я, наверное, и сам согласен. Ты такой неудачник, Энди. Пока однажды я не вижу его, совсем не такого, каким он себя ведет рядом со мной, совсем не ядовитого. Я вижу его печальным, и, наверное, не верю своим ушам, когда слышу: — А ведь я не меньший неудачник, Энди. Дышать снова нечем, но только сейчас я не чувствую безжалостной боли. Просто я впервые смотрю в его глаза. Запястье жжет, а Оливер вздыхает и смотрит на меня. И улыбается. Так мягко и горестно, что мне наверное больше не нужен кислород. — Неудачники держатся вместе.