Пасифик

      Алло? Альтенвальд-Сортировочный? дайте мне…       Как жутко! Не чувствуя под собой ног — рук, тела — он стремглав нёсся по разобранной лестнице, слыша угасающий зуммер телефонной подстанции. Откуда он долетал, этот звук? Сигнал доносился отчётливо, хотя звучал с других континентов. Но телефона не было, и никакого намёка на телефон. И телеграф. Сколько комнат, коридоров, аркад, переходов — и всё зря, двери заперты, наглухо, намертво, безнадёжно.       — Пасифик? Соедините…       В полутёмной ординаторской сидели люди без лиц. Горела лампа — одна-единственная, и в свете кафельной клетки со стёртого лика щерилась белизна. Длиннопалые пясти лежали на столе, выстукивая морзянку. Из пробитых в стене пазов хлестала чернильная жижа. «Чёрный и красный самый опасный», — вспомнил он. Не считая литеры «L». Лидия была права, есть места, откуда не возвращаются — никто, никогда. И права фрау Кленцель: идти стоит, только если позовёт Отец наш Небесный.       …только если Он позовёт…       Шплинт-шлафф. Айсцайт! Опоздал…       — Что это?       Он слышал многоголосый рёв взрезающих ночь реактивных бомбардировщиков.       Вспышка — и ледяное небо обесцвечивалось в брызгах сигнальных ракет! Удар  — и рушились здания, вздымая огненные фонтаны щебня и камня! Из разветвляющегося двурожия молний выскакивали каски, баллоны, мокрые водолазные шланги, бочки с горючим; заполошно метались тени; жукообразные грузовики скопом втягивались в туннель, и перекрикивая ракетный визг и грохот орудий, перекрывая сирены, унтерский голос задыхался, выплёвывая: «Группа Штейнфеля — отходим! Нойманн — фаустпатроны! Ганцке, брюхоногий осёл, вы рехнулись что ли?»       Скажи прощай и скажи…       — Куда ты мне светишь, канделябр безрукий? В задницу ты мне светишь?       — Виноват. А так?       — Так лучше…       Под стальными шлемами — белые от бешенства «траншейные» лица, оскаленные глаза. Потолочные балки разбухли от сырости и источают терпкий запах плесневелого дерева, как на какой-нибудь верфи. Кто они — лаборанты или ландскнехты? Щёки, носы, подбородки — освещённые снизу, ноздреватые; массивные плечи — как будто сборище троллей, обвесившись ржавым железом, готовилось вступить в последнюю схватку с тем, что двигалось с юга.       «Вот одр его — Соломона: шестьдесят сильных вокруг него. Все они держат по мечу, опытны в бою; у каждого меч при бедре его ради страха ночного…»       (Я не хочу. Пожалуйста! — Ш-ш-ш!)

***

      Метель наступала.       По колени, по пояс, по горло… Снег медленно ложился на покрывало, прикасаясь влагой и холодом к побелевшим вискам.       Баловница Тоте рассмеялась:       — Скорая помощь!       Трум-пум-пум. О, как зябко, как холодно! Не отряхнув одежд, прямиком с альпийских предгорий: только снежная россыпь сверкнула на волосах. Наклонилась и дунула — жарко, нежно:       — Айзек, просни-ись!       Губы недвижимы, парализованы. У-у, упрямец!       Вспрыгнув на стол, ловко оседлала лежащее тело. Взметнулся свистящий атлас, заплясала кипень бедра. Укус за укусом, ничем не пренебрегая — желчь, пот, кровь; лисичка Тоте не брезглива. Сначала — швейными зубками перебить маркировку: там, где было «L», станет «Т», а «зиг» можно оставить.       Безумие! Сон это или безумие? Но почему же тело напряглось, как тетива? Тающий смех — и колокольцы по зеркалу, хроматической гаммой, больно-больно (герр Юр-ген, милый, милый…), косит задорный глаз и кивают венчиком эдельвейсы (смотри-ка, милый…); так шкалит отчаянно стрелка высотомера (коллега, милый…), и вот уже падает, отклоняется и снова падает вознесённый хрустальной стрелою маятник — лукавая звёздная колыбель…       Ты, Фрейя!       — Ай, ну и хитрец! Пить? Сама, сама!       Она обнажила грудь.       Запутавшись в пепельной дымке сна, Хаген жаждал — и не хотел отвести глаз от этой дьявольской пародии на второе рождение. Как будто бы иней в момент испарился с тела. Клинк! — сжалась и разжалась ладонь. Трещины, змеясь, побежали по мрамору…       — Моё! — широкоплечая тень выступила, соткавшись из мрака. — Это моё наследство.       — Наше, — улыбнулась Тоте.       Синее берлинское небо взлетело ввысь, пронзённое миллионом осколков.       Доктор Зима закричал.

***

      Жив! Он… Боже мой жив живтеперь я…       — Арргнх-х!       Сперва ему причудился двор, замкнутый квадратом ровных, блестящих плит из цельнолитого льда. Однако, это оказался сарай, просто очень просторный. Взрывной волной повредило стропила, и потолок оголился; в звёздчатой щели подмигивал бледнеющий ковш Малой медведицы, сыпался белый воск. Было три часа утра.       Или четыре?       Сердце колотилось в рёбра, в диафрагму, в чугунную, совершенно пустую голову с остатками ночного тумана — колотилось глупо, оглушительно, суматошно. «Кто-то подбил мой истребитель». Пинком в бензобак. Ну да. С некоторой задержкой он понял, что тонкий свистящий звук, слышимый в отдалении — это воздух, с трудом пробивающийся из ноздрей в лёгкие. И обратно. Вдох-выдох, амма-хумм… Баллон распирало, он чувствовал удушье, как астронавт, вывалившийся на шпацир в пробитом скафандре.       Ранен. Надо… ускориться.       Ценная директива.       За ночь осклизшее сукно пристыло к бетону. Когда Хаген пошевельнулся — что-то лопнуло внутри с омерзительным хрустом ломающейся льдинистой корочки. Проклятье! Подождав, чтобы сердце немного утихомирилось, он привстал, и куча поехала; с кульбитом, которому позавидовал бы эксцентрик, он шумно скатился по стиральной доске, та-дамм! — пересчитал сосны и шлёпнулся на пол, окружённый клубами мучнистой пыли.       Спешить. Нужно спешить. Потому что…       Чёрная луна. Овалы и обелиски.       — Жив, — прокаркал он.       И тут из открытого рта выплеснулась струя желчи — под давлением. Раз, внутри глухо булькнуло — и ещё, фонтаном, гейзером, водомётом. Открыть шлюзы!       — А-ай, ма-а-а…       Плача от невероятной боли, он катался по снегу, подвывая и стискивая кишки — в них словно вонзали колья; с ужасом чувствуя тяжесть подмокающих брюк. Обгадился, стучало в висках. Ай-ай. «Наплевать, — возразил безмерно усталый, равнодушный голос. — К чёрту. Всё равно…»       Наконец, отпустило. Тогда, выпростав руки, он завалился на бок и куда-то пополз, отталкиваясь от стен. В груди хрипело и клокотало. «Вперёд… ещё, ещё, скорее…» — механически передвигая локтями, он полз, как раненое насмерть животное, с надрывным слепым упрямством, до тех пор, пока хищный зверь или охотник, сжалившись, наконец не добьёт его.

***

      Спи, малыш, засыпай.       У младенца Христа есть овечка…       Временами пластинка менялась.       Он снова пропел «Флориана Гайера» — от начала и до конца. Отметил, что мелодики не прибавилось. Затем в ход пошли «Серые колонны». А потом что-то заклинило, перемкнуло, и он вдруг услышал свой озябший, дрожащий голос, выводящий в полярную тьму: «Тихая ночь, святая ночь!»       Кап. «Heilige, — сказала Луна. — Сколько же миль до Heiliges Land?»       Ему казалось, что это он уже видел. Обугленная земля, мрачная и неузнаваемая, и припавшие к ней мертвецы — бурдюки, раздутые газом. Пропитанный гарью воздух был накалён так, что трупы приподнимались; тревожащие материю силы инерции воскрешали этих вечных солдат.       Плазменная буря пронеслась и бушевала теперь к западу, выбрав дорогу на Стахоль. Грозовое небо мощно флуоресресцировало, расколотое на части ослепительной сетью вольтовых дуг. Несло гарью и порохом. Снег всё ещё падал, но был чёрным как пепел — он сам был пеплом и танцевал, кружась, между столбами радиоактивного света, в которые превратились энергоблоки главной электростанции.       Чёрное Рождество. И кто-то получит подарки.       Шаг, ещё. Одежда истлевала прямо на теле.       Он смутно сознавал, что в хохочущей, вспыхивающей зеленоватой одурью мгле творится какое-то шевеление. Как будто муравьиная куча ворошилась на колодезном дне. Вся земля была перерыта, развороченные колеи щерились проволокой, угловатые стены выезжали из-за кустов, обдавая клубами зловонного пара. Совсем рядом сыпались мины. Обмякшие мешки свисали с рогатин, кожа начинала дымиться, а песенный демон в голове брюзжал и подначивал: «Через Обераммергау или через Унтераммергау?» Вопрос относился к разряду сакраментальных. К разряду до обидного риторических. Потому что часы на башне били двенадцать, били идите к чёрту, и кругом была смерть, и красотка Лиз с накрашенными кровью губами может ждать своего Ханса до посинения — тот попросту не дойдёт…       Он галлюцинировал.       Лучи солнца зазвенели ключами о лестницу витражей — «блиц-штраль». В подводных гротах у субмарины дремала зима, а здесь — клёны и осень. «Ф-фух!» — засмеялся Мориц, сдувая с носа коварную паутинку. Ну вот, пожалуйста — опять изжёван и грязен как углежог, в мышиных штанах гармошкой и егерской кепке с неуставным эдельвейсом. Помойных войск генерал! Непостижимой едкости слово уже вертелось на языке, но Хаген смолчал — ведь испачканные подошвы не касались земли, и сквозь копоть просвечивало чистое золото.       — Айсцайт, безымянный Юрген. Не спи — замёрзнешь. Или поджаришься.       — Я — Йорген! Юргеном звали моего деда. По матери. Юрген Штумме.       — А отца?       Хаген посмотрел так грустно, что даже Мориц смутился.       — Гм… да, понимаю. Брось. Он был хирургом?       — Патологом, — антрацитовые глаза маленького шута серьёзно моргнули. — Военным врачом. Пока не был направлен в Заксен… Не помню. И-и… н-нет, не помню!       — Экий же врун! — ухмыльнулся Мориц. Поколупал пуговицу и добавил глубокомысленно: — Всегда думал, что «династия» — подходящее название для стыдной болезни. Вроде люэса. Хочешь анекдот? Еврейские мальчики норовят влезть в постельку к мамочке. А арийские — к отцу. Спроси у своего капитана.       — Какое-то извращение.       — Почему же, — отозвался Мориц после недолгого раздумья. — Просто любовь.       «Любовь», — сказал щуплый, с жалким крысиным личиком подросток, облаченный зачем-то во взрослый наряд ландштурмиста. Хох. Под ногами шуршали листья, а сами ноги были из алюминия. «Нет, Хаген, войны не будет», — заверила Марта. Она ошиблась, он принёс им войну. Благодаря ему реликтовые чудовища с грохотом мчались по железным дорогам, кузнец-великан обрушил молот на Ремагенский мост, фантастическая авиация крушила страну, создавая развилку, излом, ветвление…       Всё вдребезги, ничего не жалко!       — Я виноват, — сказал он. И ещё раз:       — Я виноват…       — Я виноват…

***

      Он брёл по земле Нигде, во времени Никогда, где луна сделана из сыра, а звёзды — из жёлтого марципана.       Но неожиданно для себя оказался на окраине Зонненранд.       С каким-то давящим безразличием Хаген смотрел, как языки пламени вырываются из окон ближайших домов. Искры сыпались веером, но жара не ощущалось: его тушил град, превратившийся в мерзкую, скобяную сечку. «Срань-дрянь» — сказал бы Мориц, марсианский боевой муравей. Собственно, так он и выразился, и впервые в жизни Хаген был с ним абсолютно согласен.       Ускориться… да, надо бы…       Автоматическим движением он поднял воротник, сгорбился и заковылял вдоль забора, отчаянно нуждающегося в покраске. Впрочем заметные на ржавчине белесые пятна могли быть плесенью или остатками кислоты. Из гнутых, перекосившихся труб торчала ржавая изоляция. Заводские улицы пустовали — варварский, убитый ландшафт, но во дворе стоял броневик, люк его был открыт и оттуда шаяли клубы белого дыма, как будто шофер внутри решил закурить.       — Они проиграли и эту войну.       Тень рядом с ним саркастически ухмыльнулась.       — «Они». Какая ты всё же мразина, дружок! Университетская косточка. Проиграли-то благодаря тебе.       — Нет, — возразил Хаген, не поворачиваясь. — Благодаря Пасифику и фрау Инерции. И если ты ещё раз назовёшь меня «дружок», то получишь в репу. Даже с учетом того, что я виноват.       Благодаря Пасифику… но так ли это? Так?       Да?.. Или нет?       Он не знал. Мысли смешивались с дымом костра, развеивались на ветру, а общее состояние было таким, будто он обожрался барбитуратов.       Вот город. Разбомбленный, но всё-таки город. Вещи стремительно теряли реальность, и было бы отнюдь не лишним прикрепить указатели. Слева «сущее», справа «стена несущая»… как-то так. С некоторой тоской он припомнил щеголеватого Ранге — в торчащих на горизонте линиях ЛЭП тоже имелось что-то щеголеватое. Стройная, с гвардейской выправкой сталь контрастировала с заревом, плотно залившим небо, кружевные опоры стремились к полёту, и с острым, проникающим даже в ноздри чувством бессилия, он вдруг понял, что не увидит солнца. Никогда.       «Мне жаль, — вздохнул Лидер, — какая страшная гекатомба! Бла-бла».       Обман! У меня же не было выбора!       — Что, техник-чистые ладошки? Тяжело таскать каштаны не для себя?       С чёрными баллонами за спиной брезентовый Мориц напоминал архангела всех пожарных.       То есть очень грязного ангела.       — Мы были легендой, — сказал он. Его тёмные глаза плакали и смеялись, а мелкие собачьи зубы выстукивали дробь отступления.       — Мы будем легендой. Они будут плевать нам на могилы. И никто не узнает, что у меня был дед из Дендермонде, что я мечтал быть как Буби, и толстый клоун Краузе задолжал мне пять марок. По-твоему, справедливо?       — Нет, — помедлив, ответил Хаген. — По-моему, нет.       — А по-моему, да. И по-моему, справедливость — такая штука, которую стоит вечно вертеть на твоём большом, неприлично раздутом эмпо с Цугшпитце величиной. А что ты скажешь о своём эмпо, безымянный солдат?       — Я скажу… что оно тяготит. Как твоё барахло. Смотрю, ты от него не избавился.       — Эй, дурила, а ты наточил свои принципы! Но вот, что скажу ещё, друг-не-дружок: твой рюкзак тяжелей моего. Понимаешь?       — Может быть, — согласился Хаген. Ему хотелось завыть. — Я буду помнить о тебе, а ты обо мне. И когда настанет четвёртая ночь Адвента…       — Ох-да-да, — Мориц кивнул и издал короткий невесёлый смешок. — Будь спок. Мы зажжём другу другу свечки и будем целоваться, как Роммель с Джульеттой. Сделаем шаг навстречу. Вот только нас так много, что как бы не подпалить этот треханый шарик. Э?       Хей-я. Хо-хо.

***

      По мере того, как он приближался к Побережью, идти становилось легче.       Ноги вынесли на проспект, и он помчался, расшвыривая уголь и штукатурку, поскальзываясь на камнях, жадно выглядывая таблички с номерами домов. «Успел? — подзуживал одышливый голос. — Не может быть. Да? Нет! Или всё-таки…» Ему казалось, что глаза выдвигаются из орбит как объектив фотоаппарата: «Где? — вопрошали линзы. — Как? Всё ли в порядке?»       Шпайхерштрассе… вот… Вот!       Боже мой, неужели успел?       Он остановился поодаль, не в силах переступить черту.       На горизонте глухо урчало. Тишина пахла морскими водорослями, однако здание Центра, такое беззащитное с его медальонами и балкончиками, выглядело не мёртвым, а притаившимся. Какая-то деталь в его облике показалась чужой, избыточной, а может быть, чужим стал он сам? В пропитанной кровью форме, с одичавшим лицом. Умница-техник с фальшивыми документами. «Что я должен сказать? — пробормотал он, не замечая, что говорит вслух. — Марта, что я должен сказать?»       Пасифик. Heiliges land. Я принёс вам…       На одно мгновение луч пробился сквозь застилающую небеса пелену, и оконные стёкла засверкали как радуга. Разнополосный спектр брызнул на черепицу: дверь отворилась.       — Марта, — позвал он. И, вздрогнув, ещё раз:       — Марта?       Скрестив руки, сунув ладони под мышки, она глядела на него.       «Марта», — повторил он в третий раз. — Я вернулся». И вдруг что-то перевернулось, он почувствовал себя растерянным и беспредельно счастливым. Закончилось страшное одиночество. Водоворот расступился, а в просвете сияли глаза — с той вопросительной строгостью, которая свойственна молодым, душевно опрятным женщинам, не знающим зла.       — Хаген? — произнесла она, будто не узнавая.       — Меня зовут Йорген, — поправил он. — Йорген из Хагена. Йорген Кальтенберг. Я вспомнил.       Забавно, они шептались как школьники. Главное — не пробудить зачарованный лес. Ах да! Неподъёмный груз вновь навалился на плечи, пригибая их своей тяжестью; он встрепенулся, и фигурка на крыльце опасливо качнулась назад.       — Марта, тебе нужно бежать. Эвакуироваться.       — Бежать?       Как объяснить? Она стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и под бронзовым козырьком висело распятие — бессмысленный кусок дерева, который он заметил только сейчас. Из глубин дома струился свет, уютно пахло стиркой и кухней.       Капустный суп?       — Собери вещи, — приказал он. — Только необходимое. Здесь оставаться нельзя. Может быть, Территория не тронет тебя. Нужно только выйти и посмотреть ей в глаза. Со мной всё кончено, Марта, но у вас-то ещё есть шанс… — он призадумался. — Шанс… Почти уверен, что есть хотя бы маленький шанс. Процентов на пять. Потому что «змеи наследуют кротким» и «всякая плоть — трава»… Ох-ох, чёрт! Кто-то протаранил мне фюзеляж…       Он засмеялся.       Белое лицо Марты тонуло в рассветных сумерках.       Ветер гнал по равнине мутные серые волны с гребнями дыма. Вассерштрассе уцелела, но многоэтажные здания на проспекте обратились в руины. От башни «Кроненверк» остался обгрызенный чёрный кол, похожий на обломок печной трубы. «Массовые убийства, — подумал он. — Инертность души. Пора выплачивать репарации. Но кто я — судья или обвиняемый? И как такое возможно?»       Он перевёл взгляд на Марту и опешил: в грудь целил игрушечный пистолет.       — Что ты делаешь? — удивился он. — Зачем?       Юде. Гессенский дурень.       «Как глупо, — шепнул голос. — До чего же мы идиоты». Теперь он видел больше, чем в детстве, и бесконечно больше, чем в начале пути. Подснежники, крокусы… а я не вернусь, нет, я не вернусь… Очень жаль. Осыпанный снегом Рогге ласково кивал ему простреленной головой, показывая место, где когда-нибудь будет фонтан. Если верить фантазии и не обращать внимания на кресты, получалось, что весь мир должен состоять из фонтанов.       Он представил и улыбнулся. Это вышло непроизвольно.       — Пасифик. Я — Пасифик!       — Нет, — тихо сказала Марта. — Ты убийца. Будь ты проклят, убийца!       Подняла маленький пистолет — рогатку с перламутровой рукояткой. Тяжело всхлипнув, поджала губы.       Зажмурилась…       И выстрелила в него.