Плоды ненависти

Дима проснулся разбитым, горло драло, будто он всю ночь безуспешно пытался прокашляться, а в груди непонятная боль тупо отдавалась резью при каждом движении. Он не спешил вскакивать с кровати, осмысливая свое состояние. «Какие симптомы у бронхита? А у туберкулеза?» — его мысли судорожно метались от одной к другой. Он потянулся к телефону, собираясь погуглить. Часы в углу дисплея показывали 6.30, он заснул три часа назад, но сейчас это мало его заботило. Дима привычным движением открыл браузер. За десять минут тишины проснулся Дядя пес, сообразивший, что хозяин уже бодрствует, и стал нетерпеливо ходить вдоль кровати взад-вперед, постукивая коготками и голодно поскуливая. Дима обратил на это внимание, только когда отложил телефон с раздраженным вздохом и мыслями о том, что интернету в таких вопросах явно доверять нельзя. «Чем бы это ни было — само пройдет», — решил он, прошлепав босыми ногами до полки, на которой стоял собачий корм. Дядя пес радостно засеменил за ним. Не то, чтобы интернет не предложил вообще ни одного варианта, но всё предложенное казалось бредом сумасшедшего. «Само пройдет», — еще раз для верности подумал Дима, поглаживая щенка, за обе щеки уплетающего сухой корм. Еще раз взглянув на экран телефона, он наконец заметил тонну оповещений из ВК, Инстаграма, Ютуба. Суть лавины была одна «Хованский опять за свое», «что думаешь по поводу выходки Хованского?». «Ничего не думаешь, — Дима хмыкнул, — комики, критики, новаторы тоже спят, бывает». Но, тем не менее, ссылку открыл. Таймкод был заботливо выставлен специально для него: — Поэтому все, кто говорят, чтобы мы объединились, — вы такие же неадекватные, как и Ларин, который постоянно твердит о какой-то травле, о гострайтинге, о всех этих сраных теориях заговора. Он — чушка ебанная, и хорошего отношения к себе, а уж сотрудничества и подавно, не заслуживает. Я его выебал раз — и хватит с него. Дима снова хмыкнул — выебал один раз, а говоришь об этом так часто, будто у нас с тобой серьезные отношения. А вообще, не больно-то и хотелось, пёс уебанский. Перед врачами Дима всегда испытывал неловкость. Особенно перед такими: тучное тело, тяжелый, усталый взгляд, который видит тебя насквозь настолько, что это было бы страшно, если бы не всякое отсутствие интереса. Наверно, именно поэтому ему всегда хотелось на каждый контакт с докторами протащить камеру и заснять процесс общения, и обязательно потом залить на канал. На ютубе он был Лариным, а это уже другой человек. Ларин бы не стал смущенно смотреть в стол, описывая свою проблему, не стал бы и, заикаясь, упоминать о том бреде, написанном в сети. И Ларин бы точно не потерял дар речи, когда увидел скупой кивок врача в качестве ответа. Но Дима не знал, что и думать. И значит, та хрень, что отхаркивалась после долгих часов кашля — действительно лепестки, а у него в легких действительно растут цветы? — Но ведь такое может случиться, если человек ни в кого не влюблен? — Дима затаил дыхание, ожидая ответа на вопрос. — Может, — медленно ответила врач. Он отказывался замечать ее невысказанное: «Обычно эти люди — те еще лжецы». — Теоретически может, — она продолжила, — но в таком случае, ваша ситуация… — И в моем случае — ситуация самая незавидная: мне не может помочь ничто, кроме дорогостоящей операции, — говорил спокойно и расслабленно Ларин на стриме. Он ни капельки не стеснялся своей руки, перетянутой жгутом выше локтя, шприца с жидкостью отвратного зеленого цвета — по сути ядом, пестицидом от сорняков. Он не наркоман, он болен. — Так что предлагаю всем своим зрителям поучаствовать в сборе средств на операцию, — продолжил Ларин, вводя шприц в вену. Он действовал так умело, будто всю жизнь ставился. — Кошелек для средств на операцию указан в правом нижнем углу экрана. Для хейтеров есть отдельный кошелек, в левом углу, там ведется сбор средств на похороны. Так что, вместо выздоровления можете пожелать мне скорейшей смерти. В этот момент он на полном серьезе предоставил зрителям решать свою судьбу: если деньги на похороны соберутся, а на лечение нет, то Ларин намеривался исполнить желание толпы. — Неплохой такой перформанс, как считаете? — спросил он, не обращая внимания на вопящий об обратном здравый смысл. Возможно, он передумает. Скорее всего, передумает, но пока Ларин говорил то, что считал нужным. Прописанное лекарство ужасно жгло вены и было очень токсичным: после него от цветов в легких ты, может, и не задохнешься, а вот организм отравишь колоссально. Его не рекомендовалось принимать никому, и единственное допущение касалось людей в безвыходном положении: возлюбленный может погибнуть или куда более банально — отвергнуть, не ответить взаимностью. Или вот его случай: беспричинные сорняки, будто сама вселенная хочет его убить. Вовсе он не лжец. На протяжении всего стрима зрители кидали деньги в разные копилки, развлечения ради подписываясь именами других известных ютуберов — друзей или соперников Ларина. «Я всегда тебя любил» — Николай Соболев. «Держись, Ларка, недолго тебе осталось» — Немагия. «Дима не смей умирать, мы же еще не поженились!» — Юлик. Но это стопроцентно какие-нибудь слешеры. «Как я без моего Мориарти?» — Хованский. «Не беспокойся, Дим, с тобой стендап и комедия в России не умрут» — Данила Поперечный. «Давай наперегонки, у кого скорее печень откажет?» — Хованский. Видимо, тот донатер намекал на то, что его лекарство сильно дает по печени. И Ларин это уже ощущал. «Умри, чушка ебанная» — Хованский. Хованский у зрителей вообще пользовался популярностью — его постоянно вспоминали. Но Ларин был рад поднятому ажиотажу. Он умирал, в его легких росли сраные цветы, но ютуб головного мозга не позволял задуматься о чем-то кроме активности зрителей. По крайней мере во время стрима. Он бросил взгляд на чат. — «Может, Уткин всё-таки влюблен и всё гораздо проще?» — прочитал Ларин вслух и сразу ответил: — Нет, это совершенно исключено. Да и в кого, по-вашему? — он усмехнулся. — «Ему так понравилось постоянно чувствовать член Хована в жопе, что бедняга влюбился», — увидел он следующий комментарий. Это его развеселило, он рассмеялся, а затем кивнул в камеру: — Это хорошо, это очень хорошо. Больше он никак не реагировал на подобные заявления. От лекарства резь в лёгких сменилась на боль в печени и легкую тошноту. До укола Дима принял все поддерживающие препараты, которые ему прописали, но такими темпами окочурится он очень скоро. Весь стрим он еле высидел. Под конец комментаторы отмечали зеленоватый цвет лица, но это они явно выдумывали. Выключив экран компьютера, он доплелся до кровати и со стоном улегся. Жить было больно. Новый день встретил Диму новым видео Юрия Хованского, посвящённым ему, любимому. Боль в легких вернулась, но тошнота никуда не делась. Видео он смотрел, нахмурившись и сдерживая рвотные позывы. — … и я призываю всех помочь Димочке. Он не виноват в том, что я такой охуенный и он не смог передо мной устоять. Но он и сам понимает, что мою любовь нужно заслужить, а он не заслужил. И все, чем я могу ему помочь — это призвать вас задонатить ему на операцию. У Димы ёкнуло сердце, он поморщился на такую реакцию, но за показным участием в голосе Хованского слышалось и самодовольство, и издевка. И казалось бы, этого и следовало ожидать от Юры, тут не о чем нервничать, хоть что-то в его жизни неизменно, но первым порывом Димы было ответить что-нибудь такое же едкое. Он даже не стал доставать и настраивать камеру, просто взял телефон, запустил приложение и заговорил, надев жесткое ларинское выражение лица. Его слегка потряхивало. — Знаешь что, Хованский, засунь свою помощь себе в жопу, а я лучше сдохну, чем… Он внезапно почувствовал резкую тошноту и металлический привкус во рту, и Дима, кинув телефон на стол, не озаботившись остановкой записи, сорвался в ванную. Дима оперся о раковину ладонями, разглядывая содержимое. По белому фаянсу в слив медленно стекала густая, бордовая кровь, вместе с ней скользили светлые, нежные, почти незаметные лепестки. Он бы и не признал их в этих склизких комочках, если бы на дне раковины не лежал целый цветок, чем-то похожий на бледного цвета маргаритку, но Дима всегда плохо разбирался в цветах, поэтому был не уверен. Зрелище было в чем-то даже зачаровывающим и интересным, и Ларин бы не упустил возможности заснять такой редкий для него кадр. Но только для него — в массовой культуре тема неразделенной любви и ее трагических последствий поднималась лишь немного реже, чем тема любви в общем. Дима никогда бы не подумал, что ему доведется такое испытать на себе. Он перевел взгляд на свое отражение в зеркале. Вдруг остро захотелось жить. От злобы, которую он испытывал только что к Хованскому, не осталось ни следа. Дима от всей души пожелал поверить, что тот действительно пытался помочь, как мог, как умел, как не считал зазорным для себя, но пытался. Сейчас не Новый год, когда принято верить в чудеса, но и Дима поклонником праздников не был. Идея и концепт для видео пришли сами собой, Хованскому там уделялось не так много места. Ларин окончательно выпрямился над раковиной, еще раз посмотрел на это кроваво-цветочное безобразие, и, вытащив цветок, чтобы не засорял слив, включил кран на полную. Ему сегодня еще раз нужно было посетить врача, по дороге домой заскочить в магазин за необходимым реквизитом, по приходу поставить себе еще один укол перед съемкой видео, а вечером после монтажа еще один стрим. Как ни странно, несмотря на неожиданный недуг, из-за которого Ларин отменил многие свои планы, у него, казалось, еще очень много дел. Он вернулся в комнату, телефон всё еще записывал видео. Дима остановил запись. «Знаешь что, Хованский, засунь свою помощь себе в жопу, а я лучше…» Он подтвердил удаление. Но сегодня до стрима он не добрался, из последних сил монтируя видео. Херовее становилось с каждым часом, но он, удовлетворенный результатом, поставил его на заливку ближе к ночи и после — отрубился. Ларин не стал давить на жалость, просто описал нынешний быт и еще раз повторил, что его судьба решится выбором донатеров. «Ты не сдержишь это обещание в случае чего», — подумалось Диме, когда он это говорил. И лишь в самом конце, приняв самый смиренный вид, чтобы ни одна недоверчивая мразь не могла усомниться в его кристальной честности, сказал: — Хованский прав. Я в него влюблен без памяти, и мне нужны деньги, чтобы это пережить. Он состроил напоследок свою коронную зубастую гримасу. Его жизнь стала бесконечно скучной. Следующие несколько дней Дима не смотрел в соц.сети, пару раз в день только проверял кошельки и кормил собаку. Всё остальное время, он делал уколы и пытался не сдохнуть, лежа на кровати. Сбор денег пошел бы быстрее, если бы он удосужился запустить стрим, но лежать трупом перед несколькими тысячами людей — казалось тупо, а заниматься чем-то более конструктивным ему было тяжело. Иногда Дима размышлял, глядя в потолок, что возможно, если бы он не стал гнать на Хованского вначале своей деятельности на Ютубе, они бы не вступили в конфронтацию, возможно нашли бы общий язык, стали бы сотрудничать и пилить совместные проекты. Возможно, Ларин бы занял какое-то место в обширной свите при Хованском в его собственной вселенной. Хотел бы Дима дружить с Хованским? Года три назад? А сейчас хотел бы? Дима сам себе пожал плечами, что отдалось болью в легких, есть объективно куда более интересные занятия, чем тусоваться в обществе алкаша и его друзей. И всё-таки какое-то чувство в груди, а, может быть, это — гребаные цветы, было не согласно с его рассудком. Но был и другой вариант, они могли вообще никак не пересекаться, перекинуться парой фраз В Контакте и больше никогда не общаться, как это бывало между многими ютуберами, которые вроде и были знакомы, но не дружили. Это был наиболее вероятный вариант, если бы не случилось их противостояние, и вот его уж точно не хотелось ни в каком виде. Их отношение друг к другу заставило их обоих развиваться, стремиться вперед, одержать победу, и никакие версусы не могли окончательно закрепить звание победителя за одним из них и вынудить проигравшего замолчать навсегда. Дима усмехнулся: значит он получил то, чего добивался — их воспетую во многих видео, гипертрофированную ненависть друг к другу, которая не имела почти ничего общего с реальностью, и сорняки в легких. От выражения «пожинать плоды» стало еще смешнее. Какие от его ромашек могут быть плоды — не понятно, но это всё как-то связано с садоводством. И для Димы их противостояние исчерпало себя, когда он оказался при смерти. «Если выживу, то мне придется признать поражение», — подумал Дима. Ему придется признать, что они не равны, что Хованский уровнем выше него — это страшное понимание на краю сознания было последним перед тем, как он провалился в очередной кошмар, рожденный его больным, воспаленным разумом. Дима резко сел на кровати, не понимая, что происходит. Внизу радостно заскулил Дядя пес, успевший испугаться за хозяина. Время суток за окном очевидно темное, но точного времени было не узнать — телефон валялся где-то под кроватью, совсем недавно долго и мучительно пищавший от нехватки заряда, но сейчас он окончательно заткнулся. Дима спустил ноги на пол, не ощущая той боли в легких, какая была раньше, внутренности болели от лекарства, но в остальном он себя более или менее неплохо чувствовал. Он не мог понять, почему ему стало лучше. Он нащупал телефон и поставил на зарядку (времени было 23:41), затем побродил по комнате, убирая срач, устроенный Дядей псом, насыпая ему корм, включая компьютер. Вдруг в квартире раздался оглушительный звон в дверь и стук. Дима подскочил, а в памяти его всплыло, что перед пробуждением он слышал то же самое, но, проснувшись, свалил всё на сон. Он неохотно подошел к двери и посмотрел в глазок. За дверью стоял никто иной как Юрий Хованский, удивительно трезво и зло глядевший прямо на глазок. — Ёб твою мать, Ларин, открывай, сука, я слышал, как ты шастал только что по квартире. Дима потер лицо, до него начала доходить суть происходящего. Он подозревал, что еще чуть-чуть и Хованский вызовет своих дружков и вынесет дверь. — Кто дал тебе мой адрес? — спросил Дима, открывая. Но ответа он не дождался, Хованский посмотрел на него недовольно, критически оглядел с ног до головы и только потом произнес: — Ты че, ёбу дал? Сдохнуть решил там? Выглядишь, будто уже сдох пару дней назад. — Я не заставляю тебя смотреть, — устало ответил Дима. Он не знал, что ему делать: отойти и пропустить незваного гостя внутрь, захлопнуть перед ним дверь? Но Хованский не дал ему выбора, шагнул вперед и обхватил его руками, почти обняв. — Это пиздец, Дим, ты хоть представляешь, как мы… как я пересрал? Дима не ответил. До него наконец дошло в предельной ясности, что всё это время он действительно был влюблен и не в кого-нибудь, а в Хованского, и что лучше ему стало только потому, что тот прибежал проверять, не сдох ли он. Он себе показался таким лживым уёбком, вравшим все это время самому себе, который скорей всего сдох бы варясь во всем этом дерьме, если бы не Хованский, при своей спиртовой диете сохранивший остатки человечности и искренне озаботившийся его жизнью. По всей видимости, Хованский это тоже понял. Он отстранился и едко улыбаясь спросил: — Ну так что, ты всё-таки действительно оказался пидорасом, не устоявшим перед моей охуенностью? — А ты действительно оказался пидорасом, ответившим мне взаимностью? — не остался в долгу Ларин, ухмыльнувшись во все свои тридцать два.