Начало

Киеши спит с Ханамией, и это действие невинно. Его старики умерли; он продал дом, выручив за него хорошие деньги; семейный юрист сказал, что выгодней положить их в банк, а жилье на первых порах снимать. Рынок недвижимости нестабилен, на покупке квартиры можно будет хорошо выгадать. Юрист, низенький и круглолицый, смотрел на Киеши снизу вверх. В стеклах его очков отражалось небо с длинными вечерними облаками и скат крыши. Киеши начал искать варианты. Дело это оказалось утомительное и небыстрое: всему препятствием был рост Киеши и неприкрытое намерение сэкономить. В одну из встреч Рико в шутку сказала, что все сложности из-за того, что он не может расстаться с прошлым. Между тем ему стоит начать жизнь заново. Оттолкнуться от дна и всплыть. Киеши к тому времени выпил в два раза больше, чем собирался. Он считал себя не настолько хорошим, насколько, как ему казалось, думали о нем друзья. Он вернулся к одному из вариантов, которые отверг. Он позвонил в домофон, поднялся, и дверь ему открыл Ханамия. И Ханамия сказал: — Ты ошибся. Киеши улыбнулся и ответил: — Я начинаю новую жизнь. Оттолкнуться и всплыть. Он начал новую жизнь в предгрозовой тишине. Кухня, две спальни, общая гостиная и раздельный санузел. Ханамия оказался маниакальным чистюлей и очень замкнутым человеком. Ему никто не звонил. В квартире он только спал: четыре часа ночью в будние дни и все насквозь выходные. Он не готовил, не приглашал друзей, пользовался услугами прачечной, но вместе с тем самостоятельно гладил полотенца. Все шампуни, все моющие средства стояли в ванной и на кухне без этикеток. Киеши однажды спросил, почему. Ханамия долго смотрел на него, как будто не расслышав вопроса, Киеши приготовился было его повторить, когда Ханамия уронил: — Слишком шумно. Киеши не понял, но из вежливости отклеил этикетки и со своих геля и шампуня, хотя Ханамия его об этом и не просил. Когда через месяц Киеши купил средство для мытья посуды и поставил его на кухне на полочку, ему и правда вдруг показалось, что золотые иероглифы вопят в лицо. С тех пор в квартире царила визуальная тишина. Ханамия привык. Киеши (хитростью) проник в нору Ханамии, в зону его комфорта. Ханамия оставил прошлое за порогом. Весь этот лишний шум. Как кричащие этикетки. — Болит? Болело. Киеши собрался на работу, за окном лил осенний дождь, и в окнах дома напротив отражались деревья и серое-серое небо. Киеши стоял, поджав ногу и привалившись плечом к вешалке. Он молча кивнул. Ханамия бесшумно исчез в своей комнате и почти тут же вернулся, хотя Киеши не ждал его, слушая шум осени и боли. Они не включали свет. Прихожая полнилась тихими тенями, одной из которой был Ханамия. Он встал перед Киеши на колени в своем рабочем черном костюме и белой, отутюженной, застегнутой на все пуговицы рубашке. Закатал брючину, смазал колено какой-то желтоватой мазью с сильным запахом леса и горького чая. Сказал: — Посиди. Киеши с облегчением сполз на пол. Ханамия, все так же неслышно двигаясь, принес из кухни стакан воды и протянул таблетку. Киеши слизнул ее прямо с его бледной мягкой ладони. Ханамия на мгновение прижал его голову к груди и мимолетно поцеловал в макушку. Тем вечером они молчали. Тишина стала способом их сосуществования. Киеши ждал. Он был уверен, что ждет, что рано или поздно придет время обсуждений. Однажды он не выдержал и спросил об этом у Ханамии. Тот ответил словно бы невпопад, но точно: — Ты же хотел начать новую жизнь. Это она. Все, что было прежде — нерелевантно. Киеши заткнули рот. Он мог бы возразить, ему было что сказать и что вспомнить, но это значило отказаться от того, что было у него теперь. Нищим куда сложней расставаться со своими немногочисленными сокровищами. Он промолчал. Ханамия улыбнулся ему — как прежде, как на баскетбольной площадке когда-то: змеисто, недобро и победно. Вечера они проводили вместе — одна гостиная на двоих, один стол. Ханамия заваривал чай, надевал очки и раскладывал ворох каких-то (наверняка важных) документов. Вскоре он начал приносить две чашки. Киеши долгое время думал, что это знак чего-то личного. Тень признания. Словно бы Ханамия признавал его право — на часть квартиры, на кусочек собственного внимания. Так и было. Ханамия признавал его право на жилплощадь. Признание по категориям с постепенным понижением важности: сосед, арендатор квартиры — и так далее. Кажется, Киеши Теппей как таковой занимал в этой линейке самое последнее место. Зато всем остальным его формальным ипостасям было хорошо. Ханамия был внимателен с соседом, вежлив с арендатором, предупредителен и аккуратен. Киеши решил еще ненадолго отложить покупку квартиры. Рутина очаровала его. В солнечные дни Ханамия напевал, помешивая кофе в турке, никогда не смотрел телевизор и из рыбы ел только лосося. По выходным — ходил в сэнто неподалеку и приносил домой кофейного молока, к которому питал тайную слабость. Часто мерз. В холодные дни бродил по квартире, накинув плед поверх фланелевого домашнего костюма. Киеши купил котацу. Ханамия пришел домой и остановился на пороге комнаты. — Как насчет набэ? — Киеши улыбался. — Убери это. Немедленно. — Ханамия побледнел, только кончик носа у него остался красным. — Холодно, — помолчав, тихо сказал Киеши. — Приходи греться. Ханамия долго стоял, долго молчал. Потом ушел и целую вечность переодевался, как будто надеясь, что Киеши куда-нибудь сгинет. Киеши ждал. Ханамия пришел и засунул ноги под край покрывала. Он оттаивал бесконечность. Как будто за всю прошедшую жизнь. Волосы его распушились, лицо порозовело. Оттаяв окончательно, он поцеловал Киеши — неловко и вскользь. И пока Киеши смотрел в темноту, пережидая звон и слабость в костях, свернулся калачиком на полу и уснул. Киеши принес ему подушку и укрыл. Он глядел на Ханамию, на то, как тот спит, подложив ладони под щеку, и вспоминал вот это: оттолкнуться от дна и всплыть. Скорее: оттолкнуться от неба и утонуть. Он ушел спать к себе. Ночью к нему пришел Ханамия и молча лег рядом. Киеши был рад, почти счастлив. Он раскрыл объятия, и Ханамия нырнул в них, устроился мгновенно и правильно. От волос его пахло шампунем и холодком, как будто Ханамия и правда спал на морозе. Руки и нос были ледяные. А потом — они спали. Просто спали. И продолжили просто спать. Ханамия по утрам выглядел дезориентированным и сонным, изредка — печальным. Варил кофе, смотрел в окно. Иногда Киеши казалось, что нельзя столько молчать, нельзя быть настолько внутри. Хотя, наверное, это было лицо для квартиры. Возможно, на работе Ханамия становился другим: злым, открытым и беспощадным. Сам Киеши везде был одинаков. К слову, на работе думали, что он кем-то занят. Его это устраивало. — Быть может, ты хотел бы съехать? — спросила как-то у Киеши Рико. Стоит думать, у друзей он вызывал ощущение застоя: съем одной квартиры в течение долгого времени, одна и та же работа, одна и та же должность, никаких подвижек. Хьюга успел поработать в Нагое, Рико съездила на стажировку за границу и вернулась загорелая и еще более смелая, Изуки собирался жениться. — Быть может, ты хотел бы разъехаться? — спросил вечером Киеши у Ханамии. — А может быть, ты? — у Ханамии кривились губы. Киеши посмотрел в его лицо — и оно вдруг показалось ему призрачным. Он огляделся вокруг как впервые. — Может быть, — сказал он. Ханамия спал в однотипных пижамах: светлый верх, темный низ. Зимой к ним добавлялись носки. Киеши устал молча дрочить на это в минуты уединения в ванной. Тем вечером Ханамия, как всегда, пришел к нему, и Киеши машинально повернулся на бок и поднял руку, чтобы Ханамии удобней было подкатиться ему под бок, а потом проснулся из-за холода у горла. Ханамия лежал на боку — очень близко. Киеши видел половину его лица и сосредоточенный темный глаз. Ханамия держал у его горла тонкий нож для филирования рыбы. — Скажи, что ты во мне нашел? — светски спросил Ханамия и, подумав, добавил: — Нашел ли ты во мне хоть что-нибудь? Киеши сглотнул, почувствовав обжигающую полоску боли на шее. — Сейчас очень просто путешествовать, — сказал он. Ханамия растерянно моргнул. — Покупаешь билет: на автобус, на поезд, на самолет. И он везет тебя из точки А в точку Б. В этой точке ты ходишь, осматриваешься, как в декорациях. Из рекламы. Ну знаешь, водитель складывает горизонт, точно ширму. И вот уже другой пейзаж. За окном шумела ночь. В разреженном полумраке Киеши видел, как бьется жилка на виске у Ханамии. Метроном его новой наступившей жизни. Оттолкнуться и… — Я отказался от этого, — сказал он тихо. — Не покупаешь билет. Не включаешь перемотку. Не делаешь монтаж. Идешь. Просто идешь. Ханамия приоткрыл рот, глаза его расширились. Киеши потянулся к нему. Шее стало жарко, а потом Ханамия неловким, испуганным жестом отвел в сторону руку с ножом. — И мир — бесконечен. Так, впервые, по-настоящему, Киеши поцеловал его.