Рыба в горячем песке

Больше всего на свете Юнги не любит насильственного веселья. Юнги похож на рыбу, белую вываренную в молоке рыбу, костистым боком лежащую на скошенной дикой осоке. Запах у Юнги горький и сливочный одновременно, и это на любителя, ой, как на любителя, если честно. Белёсая рыба слепо смотрит в никуда, прямо перед собой, и беззвучно шамкает нежным мягким ртом, розовым, как земляничная жвачка. Юнги не любит насильственного веселья, так-то оно так, конечно, но если подумать, Юнги не любит толком ничего. Он и любить не умеет по-человечьи, только по-селёдочьи, но это, как раз, нормально, если вспомнить, кто он есть. Иногда Юнги ловит на себе не поддающийся идентификации взгляд Намджуна, от которого руки покрываются гусиной кожей, пупырками размером с горошины. От такого взгляда хочется спрятаться, зарыться в высокую осоку до самого спинного плавника, и перевести дух в душной изумрудной тиши. Буквенно Юнги знает, что означает этот взгляд, Намджун сам объяснял как-то, довольно подробно, но вот осознать, понять этот взгляд он совсем не может. И от этого пупырки на руках становятся ещё больше и ощутимее. А потом они вдруг едут в Дубаи. Едут, ждут, летят, стоят в очередях и пробках, снова едут… Юнги привычно отгораживается ото всех наушниками с громкой музыкой, телефоном с высоко интеллектуальным видео, инстаграмом с самыми интересными постами – всем, чем только можно, лишь бы не слышать, не видеть, не раздражаться, не портить поездку всем и каждому своей кислой миной. На самом деле, Мин Юнги немножечко лучше, чем о нём думают и чем он кажется со стороны, и он искренне заботится об окружающих. Просто эта забота состоит не в оплате обедов, или в дорогих подарках, а в совсем никому не заметных мелочах. Как только у него портится настроение, он надвигает козырёк кепки ниже и делает вид, что чем-то страшно занят. Когда Намджун зависает в студии намного дольше положенного, уходя, Юнги приоткрывает окно и, словно ненароком, оставляет на его столе шоколадочку. Когда Хосок и Чимин танцуют не только до седьмого пота, но и, кажется, до седьмых врат ада, Юнги оставляет им несколько литровых бутылок воды, и пишет менеджеру, чтобы выпроводил их домой через пару-тройку часов. Юнги молча, без комментариев, зато всегда ест то, что готовит Джин, даже если это не очень-то вкусно. Он проверяет вещи Техёна, приготовленные к стирке, потому что тот никогда не сортирует ни по цвету, ни по типу ткани, и, не будь Юнги, уже ходил бы голым, потому что на новую одежду денег не напасёшься. Юнги делает равнодушное лицо с лёгким налётом раздражённости, и Чонгуку страшно стыдно, но ему иногда нужно выговориться, а Юнги типа слушает. Не «типа», конечно, но Чонгука это не касается. Мин Юнги знает, что он не заслужил ничего хорошего в этой жизни, потому что он довольно скверный парень, да-да, и он может утверждать подобное, ведь он знает себя лучше всех. Мин Юнги считает, что всё, что он имеет: эта работа, эти люди рядом, эти мелодии и рифмы, крутящиеся в голове, эти деньги и эти впечатления, что он получает день за днём, - незаслуженно щедрые подарки его не в меру ласковой Судьбы, а значит, надо впахивать и впахивать, ежедневно, ежеминутно, чтобы не пришлось неожиданно попрощаться со всем этим. У Юнги мерзкий характер, он не умеет дружить, не умеет доверять и проявлять сочувствие, но это никого не касается, только его самого. И только один он знает, что «впахивать» не всегда означает только тренировать танцевальные и реперские навыки. Для него «впахивать» - это стараться остаться частью этой взбалмошной, шумной, многоликой, но самой классной семьи из шести человек. Семи, если считать его самого. Можно ли считать себя членом этой семьи, Юнги искренне не знает. И не может ни у кого спросить. Просто потому что, чёрт побери, о таком не спрашивают. Они летят к самому дьяволу на рога, в бесконечно далёкий Дубай, только для того, чтобы сделать несколько фотографий, и это безмерно раздражает. Юнги очень тяжело стараться, когда что-то настолько невыносимо бесит. Он надвигает кепку ниже на глаза, и никто из окружающих даже и в голову не берёт его трогать. Потому что «себе дороже», потому что никто не понимает, какую огромную работу Юнги проводит каждую минуту, чтобы оставаться хотя бы номинально достойным их общества. Юнги закрывает глаза, медленно вдыхая воздух, почти замороженный автомобильным кондиционером, через нос, согревает его в себе, и выдыхает через сухие мягкие губы крохотными порциями, долго, дооолго. Потом ещё раз, потом ещё и ещё, пока носоглотку не начинает саднить. Юнги хочется обратно, домой, в родные стены, и каждый из шести ребят точно скажет, что это всё для того, чтобы его не раздражали окружающие, но, если честно, на самом деле только потому, что одному немного безопаснее грустить. Но пусть лучше они считают его мерзким, чем будут жалеть и выискивать способы сгладить неловкость. Машина, до этого превратившая последний час жизни Юнги в ад и американские горки, останавливается с резким толчком, и от свидания его носа со спинкой водительского сидения спасает только то, что он сидел, уперевшись коленками в эту самую спинку. Все выкатываются из машины, как рассыпанные из мешка рисинки, и Юнги даёт себе несколько минут на то, чтобы перевести дух и собраться с силами. А потом молочная едва живая рыба-селёдка ступает в раскалённый песок пустыни, и маленькое рыбье сердце обрывается в тощей груди, и забывает, как биться. Рыба по имени Юнги открывает розовый нежный рот так, словно её выбросило на берег, вытянуло рыбацкими сетями, и пытается сделать хоть один глоток горячего, пахнущего нагретым камнем воздуха. Хоть один глоток. Рыба не знает, сможет ли это пережить, ноги по щиколотку тонут в персиковом раскалённом песке, и дёргаются пальцы-плавники, словно знают, что не объять необъятное, но попытаться не то, что хочется – просто необходимо. Юнги не знает, как дышать, он просто стоит посреди пустыни, посреди бескрайнего золота пустыни, и солнце нещадно палит, а он в чёрном свитере, и кепка осталась в машине, и теперь остаётся только погибнуть, наверное, под иголками его лучей. Юнги медленно моргает, раз, другой. Он чувствует, как выгорают самые кончики его ресниц, как сгорает тончайший верхний слой его белоснежной кожи, и он весь, кажется, делается ломким, как лист старой бумаги. Но он стоит посреди пустыни, золотой пустыни, под шатром синего неба, такого безумно густого цвета, что, кажется, его можно отщипывать пальцами и прятать в карманы на память. Сердце в тощей рыбьей груди пропускает удар, второй, третий, становится труднее дышать, и глаза предательски щиплет, потому что ничего, ничего прекраснее Юнги не видел, не представлял даже. Ничего, прекраснее этой золотой пустыни под синим огромным небом. Небо огромно, бесконечно, и маленький Юнги вдруг тоже чувствует себя бескрайним, безграничным, огромным и всемогущим, хотя безжалостное солнце жалит его, жалит и сушит, как крохотную рыбёшку, выброшенную на берег. Вокруг, конечно, всё движется, парни кричат, смеются, происходят вокруг, но Юнги впервые на самом деле не видит и не слышит ничего, кроме неба, песка и его тихого хруста под ногами. Юнги задыхается этой невероятной красотой, своей новой внутренней громадой, такой необъятной, невместимой, что приходится раскинуть руки и запрокинуть голову к белому палящему солнцу пустыни. Чтобы хоть как-то удержать всё это в себе. А потом каким-то образом случается вечер, краски великолепной пустыни тускнеют, а небо, наоборот, переливается невозможными оттенками оранжевого и фиолетового. Все успокаиваются немного, словно выдыхаются, словно тоже делаются готовыми увидеть эту невероятную красоту, быть благословлёнными ею. Юнги стоит чуть в стороне от остальных, и пусть его считают вредным и колючим, сейчас он не в состоянии думать о подобном, он пытается впитать, запомнить, прожить всё это до самой последней капли. Самый щедрый подарок своей Судьбы. Впрочем, Судьба любит Юнги, как одного-единственного из миллиона людей, поэтому, именно поэтому, когда вершина небесного купола делается фиолетовой почти до черноты, а кромка его вдоль горизонта ещё переливается багряным и голубым, рыба-селёдка с чуть порозовевшей воспалённой кожей и выгоревшими ресницами вздрагивает, потому что на живот неожиданно ложатся спасительно прохладные руки. Намджун пристраивает лохматую и полную песка голову на плече Юнги и тоже просто смотрит на первые загорающиеся над пустыней звёзды. Юнги страшно не хочет сейчас объяснять что-либо, но ребята словно специально смотрят в другую сторону, а Намджун, он же, если честно, самый правильный человек на земле, поэтому он молчит, просто покачивает в огромных, медвежьих своих руках. И маленькая рыбка по имени Юнги, рыбка с вечно холодными плавниками-пальцами, с потресканным, но мягким тёплым розовым ртом, с белой, как сахар, кожей, вдруг с какой-то болезненной ясностью понимает, что большой и уютный Намджун не врал, объясняя, что значит его взгляд. Юнги теперь чувствует всё это, кожей, самым сердцем, всем собой. И он не знает, как там насчёт остальных, но Намджун точно считает его своей семьёй. И это открытие снова мешает сделать вдох, правда, всего на пару мгновений. После которых колючая рыбка обмякает в сильных руках и устраивается уютнее, потому что ночи в пустыне холодные, и нужно согреться. А рыбке теперь всегда тепло, всегда спокойно. Потому что у рыбки в груди огромное, как пустыня, чувство. OWARI