Четвёртый Рим

И четвёртый Рим погорел во мне, и на белом мраморе позвонков он оставил чёрный горячий снег, и впустил он дым в ледяную кровь. Поцелуй в висок порождает ток и гранатных зёрен искристый взрыв. Вместо сердца огненный мотылёк разрывает крылья об острый риф и, взметнувши пламя в последний раз, что оно касается языка, начинает тлеть на краю ребра и кровавым золотом вниз стекать. Разорвав гортань, я опять кричу, но лишь слабый хрип удаётся мне. И такое чувство – ещё чуть-чуть, и опять я Римом рожусь в огне, но меня объял неживой металл, из лопаток тянется будто цепь, но пока я замертво не упал, буду я пытаться хотя бы тлеть. Я устал молиться, устал страдать, но, как будто раненый дикий зверь, я привык бороться и выживать сквозь кинжалы боли и град потерь. Из осколков льда не сложить слова, да какая «Вечность» – хотя бы «Миг»... Я пытаюсь будто себя взорвать – и огнём укрыть этот дивный мир, но, однако, я погребён в дыму. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни спастись; и я вижу только густую тьму – мы с ней снова встретились на пути. Тихо тают звёзды в её глазах, серебром стекая с густых ресниц, – мне о многом хочется ей сказать, да из горла рвётся всё тот же хрип. Тьма по жилам ловко бежит смычком и хоронит реквиемом меня – и с трудом глотаю я в горле ком, всё мечтая стать языком огня, только коркой льда весь скелет оброс [да и сами кости как будто лёд, и на них сплетение винных лоз, а внутри течёт золотистый мёд]. Тьма целует руки и прочь бежит, разлетаясь стаями воронья. И в последний раз я пытаюсь жить. Но мой Рим взрывается. Как и я.