feel my senses dying

Танцуй. Танцуй со мной. В этот прекрасный праздник грусти я буду торжествовать, потому что печаль имеет для меня особый оттенок. Винный, бордовый, насыщенный. Так восхитительно. Так необыкновенно. Руки плавно тянутся к потолку. Танцуй вместе со мной. Я молю об этом, потому что это мое последнее желание, и оно во мне грозит иссякнуть, как и иссякают жизненные силы. Руки плавно тянутся к потолку. На пол уже падают первые капли крови. Тяжелые, густые, мрачные. И багряные ручьи текут по моим рукам, обводя каждую вену, и я чувствую, как кровь выжигает мою кожу, словно это твои слезы. Словно твои слезы орошают поля моего разлагающегося сознания кислотными дождями. Невыносимо больно. Порезы на запястьях саднят. На пол уже падают капли крови. Привкус металла на кончике языка напоминает мне черносмородиновый джем, и я чувствую ежевику, и она сменяется кислинкой в послевкусие, и моя кровь становится лучшим напитком, закупоренным и отложенным в погреб дворца моей памяти. И матовое ощущение сменяется бархатистым присутствием боли. Не знаю, что будет больнее: падать на пол вместе с каплями или видеть, как ты наносишь себе порезы. Видеть, как ты делаешь мне еще хуже, как добиваешь нас вместе. В какой момент жизни наши сердца – мое северное и твое южное – стали единым целым; когда перекрестное опыление обрушилось на наши души и подготовило им встречу? Этот соблазнительный праздник печали стал годовщиной нашего саморазрушения. Моим подарком будет смерть. Распакуй его, как перерезаешь мои вены. Пусть шелковые ленты окрасятся в самые запекшиеся багровые тона, пусть шуршание упаковки будет состоять из моих стонов, криков, пусть мое дыхание переплетается с твоим. Раздирай меня. Сними с меня кожу, выверни наизнанку. Хочу, чтобы меня читали. Хочу, чтобы танцевали со мной. Я не знаю, чьи руки тянутся к потолку. Я забываю значение печали. Я теряю смысл своего существования, потому что вместе с кровью из меня выходит печаль. Печаль так прекрасна. Увеличить ее на мгновение? Не вижу твоих глаз. В них наверняка тотальный холод и токсичность, и ты все еще ненавидишь меня, и ты режешь свои ключицы, и ты наслаждаешься вкусом своей крови, и ты разбиваешь утраченный здравый смысл, роняя винную полку. Моя кровь смешивается с вином и потом. Моя кровь смешивается с твоей кровью. Не вижу твоих глаз. В них наверняка отчаяние. И ты наносишь порезы еще глубже. И я делаю то же самое. И я смотрю на тебя разрушительным взглядом. Разрушенным. Моя душа – Армагеддон. Глаза – зеркало души. В моих глазах анархия. Не знаю, что будет, если перерезать сонную артерию. Откуда-то льется вино. Руки тянутся к потолку, но разве я могу отличить черно-киноварный пол от потолка преисподней? Моя кровь не могла стать такой вишневой, она не могла приобрести виноградный вкус и оттенок целого букета черных ягод. Она черна. Она как мой мир. И мир внутри меня медленно гаснет. На смену печали приходит пустота. Разве не этого я так яростно ждал? У меня не хватает сил на ярость. У меня не хватает сил поднять руку вверх, чтобы насладиться безупречной белизной своей мертвеющей кожи, чтобы восхититься, как контрастно смотрится моя кровь на фоне бледной ладони. Нож проходит по шее с отличительной легкостью. Праздник. У меня хватает сил, чтобы кровь пошла изо рта. Праздник. Я хочу прикоснуться к твоим губам и испить твоей крови. Годовщина. Я дарю нам смерть. Я не знал, что будет, если перерезать сонную артерию. Твоя мертвеющая кожа так восхитительна, и меня тошнит от того, как низко я преклоняюсь перед тобой, но белизна и правда безупречна. Всплеск, зал усопших вокруг, и анфилады скрывают мои крики, и затаенный страх сочится наружу вместе с кровью, и вены горят, и горит разум, и воображение разжигает пламя. Мне не приходится домысливать. Блаженство. Энергия сочится ввысь. Я обрушиваюсь на каменный пол бесконечного деструктивного лабиринта. И мои свинцово-карминовые капли покрывают твое ангельское тело, и демон внутри тебя кровожадно наслаждается, и ему все мало. И мало мне. И я режу глубже. И я теряю сознание, в последний раз успевая посмотреть на тебя, в крови, сквозь помутневший рассудок, сквозь проекции черствеющего мозга, и я знаю, я точно знаю, что именно так выглядит возведенная в абсолют печаль.