Возможно, самое сложное дело в его карьере

      Шерлок пребывал в абсолютно ужасном состоянии. Обычно Холмс просто отрицал проблему, притворялся, будто забыл о произошедшем, будто ему плевать и погружался в работу до тех пор, пока все не разрешалось само собой. Но этот случай был особым. В этот раз Шерлок не мог притворяться, в этот раз ему было слишком больно.       Он долго думал обо всем, что произошло. Шерлок винил себя в смерти Мэри, в том, что не понял все быстрее, в своем высокомерии. И, возможно, это отчасти были причины его состояния, но он знал, что там было что-то еще. Что-то куда более важное.       Джон всегда был чем-то очень важным для Холмса. Он чувствовал бурю эмоций по отношению к своему напарнику, но величайший детектив в истории человечества так и не смог разгадать главную тайну - тайну собственного сердца. По-крайней мере, до тех пор, пока он не начал ходить к психологу.       Он просто описывал ей все то, что ощущает по отношению к Джону. Огромную ответственность, желание заботиться, нужду в том, чтобы он всегда был рядом, ощущение того, что нет никого важнее его – Джона Ватсона, это странную приятную боль в животе, которая приходила каждый раз, когда приходил он. Шерлок все пытался подобрать какие-то слова, которые могли бы описать все это: Лучшие друзья? Отличные напарники? Но, все это было перечеркнуто одним предложением, прозвучавшем в кабинете психолога так спокойно и обыденно, будто в сказанном не было ничего странного:       - Вы описали самое сильное и разрушительное чувство на планете Земля, мистер Холмс - любовь.       Но Шерлок Холмс не был бы Шерлоком Холмсом, если бы он не начал путь к признанию с отрицания. Любовь? Ну нет! Быть влюбленным в Джона Ватсона было бы главной оплошностью десятилетия. Нет, он бы знал – определенно знал бы. Да и знать тут нечего. Он, Шерлок Холмс, не испытывает эмоций и, уж тем более, не способен любить. Или, по крайней мере, в этом он убеждал себя первые две бессонные ночи. Ему понадобилось еще ровно две, чтобы признаться самому себе в своих чувствах окончательно и, возможно, немного поплакать, но об этом уже никто не узнает – он вполне уверен, что подушка его не сдаст.       После четвертой бессонной ночи, Шерлок решил, что он не может больше ждать. Он, выглядя, мягко говоря, не очень – с синяками под глазами, растрепанными волосами и не завязанным шарфом, помчался к Джону. Он не знал, что говорить, и, если честно, не хотел знать. Впервые в жизни у детектива не было ни желания, ни возможности составить какой-то план, речь. Единственное, о чем Холмс знал наверняка – это то, что хотя бы на сегодня он должен снять с себя маску. Он должен быть уязвим и полностью честен. В конце концов, разбитую вдребезги вазу нельзя разбить во второй раз.       Когда Шерлок наконец дошел до квартиры Ватсона, он помялся у порога секунд 10, а может и все 60, а после осторожно постучался. Через полминуты он услышал шаги и усталый голос Джона:       - Кто там?       Шерлок поглубже вдохнул воздух, заставляя ком в горле переместиться куда-то в район груди и выдавил:       - Это я.       Детективу тут же прилетел быстрый, звонкий и полный злости ответ:       - Проваливай!       - Джон, подожди! Нам надо поговорить! – затараторил чуть ли не жалобным голосом Холмс.       - Нам не о чем разговаривать!       - Нет, Джон, пожалуйста. Мне очень нужно поговорить о моих чувствах.       Дверь резко распахнулась, и Шерлок увидел Джона – в старой футболке, спортивных штанах и со взглядом, полным грусти и усталости.       - О твоих чувствах? О твоих чертовых чувствах? Как насчет моих чувств, а? Как насчет того, что я… Шерлок остановил его, взяв за руку:       - Стой, Джон. Подожди. Я не об этом. Конечно, твои чувства важны. Черт тебя дери, да это единственное, что меня сейчас интересует. Но я должен сказать тебе кое-что.       Ватсон удивленно перевел взгляд с руки Шерлока, лежащей сейчас на его руке, на самого Шерлока, а потом просто молча пропустил его в дом:       - Я слушаю.       - Знаешь, я начал ходить к психологу после всего этого. Она удивительно неплоха, хотя в обычный день я бы этого не признал, - Шерлоку на секунду показалось, что Ватсон улыбнулся, - А еще я попросил миссис Хадсон, - он на секунду остановился, - Если я вдруг начну вести себя высокомерно или заносчиво, она просто скажет слово «Норбери» и я, знаешь, буду пробовать исправляться, - Шерлок замолчал, он не знал, что еще говорить.       - Какое отношение это имеет ко мне?       - Совершенно прямое, - Шерлок вздохнул, - Понимаешь, Джон, я делаю все это для тебя, - Он повернулся лицом к Ватсону так, чтобы можно было смотреть ему в глаза, однако Джон старательно избегал зрительного контакта.       - Почему?       - Потому что я, наконец, раскрыл самое сложное дело в моей жизни, - он снова вздохнул, - Я понял, что я чувствую, Джон. Я люблю тебя, и я, наверное, чувствовал это все это время, и мне очень жаль, если мне не стоило этого говорить, но…       - Повтори, что ты сказал.       - Что? То, что мне очень жаль…       - Нет, нет! Не это! Ты знаешь о чем я. То, что ты сказал до этого! – попросил Ватсон и наконец посмотрел Холмсу в глаза.       Шерлок набрал в легкие побольше воздуха и тоже поднял на Джона взгляд, полный уверенности в своих чувствах и неуверенности в чувствах того, кто стоит напротив него:       - Я люблю тебя и не просто, как лучшего друга или напарника или брата, а как…, - и он замолчал.       Он не знал, как объяснить то, что он чувствует, не знал, как выразить свои эмоции, поэтому Шерлок Холмс, не долго думая, просто подошел и поцеловал Джона Ватсона. Он сделал это не потому, что знал, что так «делают все», а потому что он чувствовал, что это единственная правильная вещь, которую он мог сейчас сделать. Он не мог объяснить это, он не знал, что подтолкнуло его к такому шагу, но он был уверен в том, что так все и должно быть. И какое же странное, но приятное чувство ощутил Шерлок, когда Джон Ватсон – по всей видимости, любовь всей его жизни – ответил на поцелуй.

***

      Если кто-то спросит у Шерлока Холмса что значит «счастливый», он больше не выдаст ему научный термин – он опишет этот самый момент.