Забияка Молли Разбей-Вазу

Саки тихонько-тихонько заходит в свою комнату. И не зря — Молли уже спит (а ночник всё равно для него включенным оставила). Вот и хорошо — пусть отдыхает. Завтра ее будет ждать сюрприз… Ниндзя выходит из ванной — уже в пижаме. И садится на кровать, возле которой он оставил объемистый пакет — подарок Эйприл (правда, не совсем подарок — она просила всё это потом вернуть). Что же она туда положила? Ночник — как раз над его кроватью. И поэтому он сейчас всё хорошо сможет разглядеть… Книги! Сказки для детей… Как много!.. Проигрыватель для компакт-дисков с наушниками… Диски… тоже много… Что там? — Антонио Вивальди… «Времена года»… — тихонько читает вслух Саки. — Вольфганг Амадей Моцарт… Полное собрание симфоний в семи дисках… А это-то что? На самом дне пакета — аккуратно сложенный лист бумаги… Нет — целых два листа, сплошь исписанных мелкими, но четкими буквами. Ну вот, Саки… Дождался. Первое в жизни любовное письмо! Ниндзя с довольным сопением забирается с ногами под одеяло. Устраивается поудобнее… «Саки, у меня до сих пор не укладывается в голове… как такое может быть. Не могла я представить, что увижу тебя таким. Нежно заботящимся о девочке, вытащенной из бездонной помойной ямы… Я знаю Шредера, но Саки — еще нет. И не понимаю, откуда он взялся…» Ниндзя откладывает письмо в сторону и надолго задумывается. А ведь и правда… Откуда взялся Саки, так поразительно непохожий на Шредера? Да ведь он, Саки, всегда в нем жил. С самого раннего детства… Саки — это маленький мальчик, который не знал горя и страданий. И не умел ненавидеть… Всё плохое пришло потом, после смерти отца. А до этого — когда мама еще не была озлоблена тяжелой, безрадостной жизнью вдовы — он был самим собой. Шредера тогда еще не было… Он появился позже. Он, Шредер, начал расти в нем, когда мать, издерганная тяжелой работой, не то что ласковых слов ему не говорила… Да если бы она только бранилась… А то ведь, стоило ему прийти домой в разорванной одежке после драки с каким-нибудь задирой-сверстником… или не выполнить ее указаний вроде «помой посуду» или «подмети полы»… или, не удержавшись, съесть всё содержимое холодильника (а были там с тех пор, как погиб отец, жалкие крохи, а не еда)… в общем, без рукоприкладства в таких случаях никогда не обходилось. Бывало, поставит мать насупленного, что твоя туча, старшего сына — а младшего-то, паиньку, почти что никогда не наказывала! — коленями на рисовую крупу (которую он потом, конечно же, должен был собирать и мыть) — и начинает лупить по щекам. И орать: «Прощения просить будешь? Будешь?!» А он молчит — хотя и знает, что виноват. — Саки, ты идиот! — чуть ли не во весь голос восклицает ниндзя, с силой хлопнув себя по лбу. К счастью, Молли спит крепко… Он же не хотел… а всё равно так получилось. Живущий в нем зверь долгими годами ждал такой возможности. Возможности поиздеваться над женщиной — чтобы выместить на ней злобу, накопившуюся в детстве на мать. Он даже вспомнил тогда, прошлой ночью, о той рисовой крупе на полу, но сразу отогнал воспоминание прочь. Хорошо, что Эйприл простила ему те пощечины… Он даже не обещал ей, что никогда больше ее не ударит. Но он точно знает, что этого больше не будет. Потому что не будет второго прощения. Эйприл-то не согнешь и не сломаешь, как бедняжку Салли… Саки невольно вздрагивает, подумав обо всех муках этой женщины. И спешит, чтобы отогнать эти страшные мысли, продолжить чтение. «Как бы там ни было — а я безмерно рада, что наконец-то узнала о существовании Саки. Увидела твою комнату, украшенную прекрасными антикварными вазами… Ты уже начал творить чудо, Саки. Начал превращать забитое, словно жалкая собачонка, существо в человека. Привел ее в свой маленький мир. Такой спокойный, уютный, наполненный красотой… Ты дал ей самое важное, что должен получать каждый ребенок на свете. Любовь, нежность, ласку… Это главное. Без этого ничего не бывает. Но что еще важно — это твои вазы. Это Искусство. Это Прекрасное. То, без чего человек никогда не будет человеком. То, без чего из людей получаются скоты — как те, которые мучили Молли. И ее маму… И я хочу помочь нашей девочке еще больше погрузиться в этот мир… Она, скорее всего, не умеет читать. Но я знаю, что у тебя хватит терпения ее научить. Я уже немножечко знаю тебя, Саки… А музыка, которую я для нее отобрала… это мои сокровища. Как и те книжки со сказками… Сокровища из моего детства. Эта музыка всегда звучала в доме моих родителей. И, наверное, поэтому они, если и ругались, то недолго и не всерьез… Эти волшебные звуки снимают боль — и физическую, и душевную. Они успокаивают. Возвышают душу… Это музыка без слов, под которую можно заниматься любым делом, и оно обязательно получается хорошо. Пусть Молли слушает и лечится… Саки… Хочу сказать тебе еще кое-что очень-очень важное. Я боюсь за тебя. Боюсь, что ты себя погубишь… Ты продолжаешь цепляться за Шредера. И за Технодром, где тебе так удобно под крылышком Крэнга… Ты отдаешь себе отчет в том, кто такой Крэнг? Он садист, который, будь только у него тело, творил бы с живыми существами то же, что делали те чудовища с Молли и ее мамой. Разве не так?» — Так… — тяжело вздыхает Саки. «А ты… Ты не такой. Даже тогда, когда ты еще был намертво сросшимся со своими доспехами — когда был Шредером, и никем больше, — то всё равно не мог причинить живому существу боль. Не мог убивать… Вспомни: ты сам меня убивать не пошел. Послал прислужников… Знал же, что не сможешь этого сделать… А потом… Саки, ты разве не понимаешь? Ты давно уже ломаешь комедию. Изображаешь из себя эдакого злодейского злодея… А на самом деле это — как костюм, который можно легко надеть и снять. Когда у тебя появляется возможность убить черепашек — ты их… жалеешь. Сколько раз в рукопашных схватках ты мог проткнуть их страшными шипами… и ни разу этого не сделал. Как и они, Леонардо и Рафаэль, никогда не сделают этого с тобой. Сколько раз ты оставлял меня на произвол судьбы, но никогда не лишал возможности спастись! Хотя мне и думается иногда: а вдруг я не сумею освободиться от пут, и… Но это не самое страшное для меня. Ты уже знаешь… Я помню, как смеялась у тебя на руках малышка Трибл. И она не стала бы так радоваться, будь ты по-настоящему злым. Дети-то всё чувствуют. Я помню рассказ Ирмы о том, как твои мутанты похитили ее, притащили в твое убежище и заставили готовить еду, чего она как раз не умеет. Помню, как моя подруга говорила, что два раза случайно наступала тебе на ногу. А уж если Ирма наступает кому-то на ногу… Я-то знаю, как это больно. А ты не то что ее не ударил, а даже не обругал. «Злодей»… Хочу, чтобы ты знал… Ты мог бы найти своим актерским способностям гораздо лучшее применение. Ирма и ее жених Дэнни… Помнишь того смешного паренька в очках, который пишет музыку… ну, или думает, что это музыка? Помнишь то приключение, когда ты наряжался Призраком Оперы? Так вот, они с Ирмой участвуют в деятельности одного молодежного театра… Там ставят сказки для детей. Ирма всё охает-сокрушается: хотят «Питера Пэна» поставить — а не на все роли актеры есть. Саки… Я как представлю, какой из тебя мог бы получиться восхитительный, непревзойденный капитан Крюк… А из нашей Молли — девочка Венди… В общем, у меня даже слезы на глаза наворачиваются: хочу сказать об этом Ирме — а не могу. Подумай о том, что я тебе сказала про театр, Саки. Прошу тебя… Для Молли это было бы дверью в самый что ни на есть настоящий мир Сказок. В мир, где она позабыла бы все ужасы своей прошлой жизни. Хватит цепляться за привычное. Свой удивительный Дом ты сможешь воссоздать везде. Дом — это стены, готовые впитать в себя сущность человека, который в них поселится. И для этого тебе не нужен Крэнг. И напоследок. Это касается Молли. А точнее — чуда, которое, как я уже говорила, ты начал с ней творить. Есть у меня одна идея… но самой мне ее не воплотить. Обязательно нужна твоя помощь… Суть вот в чем…» Саки, дочитав письмо до конца, снова глубоко-глубоко задумывается. Да. Насчет Дома — Эйприл права. Дом — это не стены… а ты сам. Да, здесь, в этой комнате, ему всегда было хорошо. Скорее всего, именно поэтому Саки и начал в нем возрождаться. Когда у тебя есть Дом, где никого не нужно бояться и никто не может причинить тебе боли, ты становишься самим собой. А появление Молли просто сделало его, Саки, еще более сильным. Таким сильным, что Шредер ему уже… не нужен. Да, он сможет воссоздать свой Дом в любом жилище. И у него даже деньги на это есть! Деньги, которые он за свою злодейскую карьеру скопил здесь (вон за той картиной с японским пейзажем — сейф). Но они отобраны не у таких, как тот нищий калека — калека душевный, — которого он убил. А как раз у таких, которые, загребая деньги лопатами, не оставляют другим иного выбора, кроме как становиться такими калеками. Поэтому его не мучает совесть… а она, оказывается, у него есть. Даже мать скалкой не выбила… Он должен как следует всё обдумать. Нужно уйти от Крэнга тихо и незаметно — иначе не отпустит, зараза пучеглазая… Кто тогда будет исполнять каждый его приказ, словно мальчик на побегушках? Бибоп и Рокстеди, которые даже насморк схватить не в состоянии… а что уж там говорить о черепашках? Он хорошенько подумает обо всём этом… Но только завтра. И еще не один день надо будет всё планировать — чтобы получилось наверняка. Отсюда ему нужно вытащить не только себя и дочку, а еще и все их сокровища, особенно вазы. И — спасибо Молли — их будет гораздо легче уносить отсюда. Шесть ваз — это не двенадцать…