102 F

Хорошие мальчики тоже трахаются. Если кто-нибудь попросил бы Ким Намджуна (двадцать два года) назвать что-нибудь самое не сексуальное в мире, он, не задумываясь, назвал бы Мин Юнги. Да, детка, именно Мин Юнги. Если бы кто-нибудь попросил Мин Юнги (двадцать три года) назвать что-нибудь самое не сексуальное в мире на его вкус, он бы долго думал, а потом просто уточнил, о чём именно спрашивающий говорит. Да, детка, Мин Юнги и секс, в принципе, не совместимы, это любой, кто его хоть раз видел, с уверенностью скажет. Вся эта асексуальная лабудень очень нравится обоим, потому что, вот честно, Юнги стыдно, а Намджун, оказывается, такой собственник. Намджун любит запираться у себя в комнате. Намджун запирается у себя в комнате, наматывает привычно длинные рукава на запястья, то ли имитируя наручники, то ли пряча самое уязвимое, и закрывает глаза. Если честно, у Намджуна так себе с фантазией в стандартном её понимании. Его не возбуждают девушки (он честно пробовал пялиться на разных, плоских и пышных, азиаток и европеек, юных и постарше), вообще никакие. Мальчики его не возбуждают тоже, по крайней мере, те, что стандартно показывают свои сомнительные прелести на разных сайтах. Намджун любит совсем другое. Он, как вот сейчас, садится в своей комнате, предварительно заперев дверь и выключив свет, заматывает свои руки до невозможности длинными рукавами, и закрывает глаза. Он вспоминает рот, нежный тёплый рот, вызывающе розовый, призывно мягкий, подвижный рот, блестящий от слюны. Впрочем, последнюю деталь уже дорисовывает сознание, и Намджун чуть сильнее сжимает пальцы на тугом жгуте натянутого рукава. Намджун чуть сильнее сжимает веки и мысленно заставляет невыносимо розовые губы приоткрыться, обнажить ровные белые округлые зубы, хорошенькие до неприличия. Намджун прикусывает нижнюю губу и немного сильнее напрягается вдоль позвоночника, когда представляет всё это. Его подсознание шутит с ним злые шутки, и внизу живота медленно, но устрашающе упорно начинает скручиваться тугая спираль, потому что по тёплым мягким губам из фантазий, по кромке ровных зубов скользит юркой рыбкой, словно дразня, мокрый розовый язык, чуть более тёмный, чем губы. Намджун набирает полную грудь воздуха, и задерживает дыхание на максимально возможное время, потому что спираль в животе скручивается немного сильнее и туже. И дальше будет только хуже, Намджун знает это, потому что он чёртов извращенец, да. Дразнящий язычок показывается ещё раз, и теперь он скользит по верхней губе медленнее, дразнит, напрашивается, и Намджун сжимает кулаки уже со всей силы, весь напрягаясь, вытягиваясь в струнку. Кончик мокрого языка соскальзывает с мягкой дуги верхней губы, словно не привычный к подобным действиям, и прячется в безусловно горячей темноте вызывающе желанного рта. А потом верхние зубы осторожно прижимают чуть более полную нижнюю губу, в эдаком подобии смущения, и вот тут Намджун тихо позорно скулит. Юнги хочется делать больно. Намджун под страхом смертной казни, под дулом пистолета не смог бы сказать, откуда в нём это, ведь он совсем не агрессивный, совсем не злой на самом деле. Откуда в нём эта едва сдерживаемая тяга причинить физическую боль ничего плохого ему не сделавшему человеку? Намджун не знает, и это желание заставляет его порядочно нервничать. Но стоит представить этот нежный, до дрожи в коленках пассивный рот с едва подсыхающими кровавыми корочками в уголках, как Намджун болезненно поджимает пальцы на ногах, потому что спираль внутри его живота скручивается до предела, максимально накаляется и грозится вот-вот взорваться. В штанах делается ужасно тесно и жарко. Предаваясь подобным фантазиям, Намджун никогда не трогает себя, потому что это не то. Да, он извращенец, и он знает это, но поделать с этим попросту ничего не может. Да и не хочет, чего греха таить. Предаваясь подобным фантазиям, Намджун всегда сцепляет руки, натянув на них рукава, и в этом какая-то его особенная традиция, его маленький фетиш, непристойный ритуал. Юнги в его голове перестаёт кусать губу и выдыхает едва различимый тихий стон, и, чёрт подери, кое-кому нужно срочно менять бельё, да и штаны вместе с ним, потому что подобные зрелища просто невыносимы. После такого Намджун, как правило, ходит несколько пришибленный и пару часов просто молчит, избегая смотреть кому бы то ни было в глаза. Словно чувствует себя виноватым. Словно боится, что кто-то может узнать о его грязных секретиках. Весь остальной Мин Юнги – образчик асексуальности, - похож на варёную рыбёху из вчерашнего супа. Сравнение, конечно, так себе, прямо скажем, совсем не лестное и не эротичное, но что поделать. Фантазия у Намджуна всегда была нездорово живой и плохо контролируемой. Правда, если бы его попросили назвать что-то антисексуальное, он, не задумываясь, назвал бы Мин Юнги, который отмороженный и тихий, как выловленная из воды рыба, у которой в нёбе дырка от крючка, и осталось ей совсем немного. Это отпугивает, если честно. И откуда у эдакой ледяной селёдки такой невозможный живой и тёплый рот, Намджун понять не может, но это сводит с ума. Этой ночью Намджуну снится, как эти самые розовые, непозволительно мокрые, подвижные губы смыкаются на его члене, и он стонет сквозь сон, инстинктивно наматывая складки простыни на руки. Это просто какой-то невыносимый пиздец. Во сне он видит, как приоткрываются мутные треугольные глаза, как трепещут каштановые короткие ресницы, и в глазах этих ничего, кроме полной покорности. Намджун воет во сне, сгребает в горсть выбеленные волосы, и притягивает к себе рывком. Он детально ощущает каждое движение подвижного языка, мимолётные касания пугающе острых зубов, и резко двигает бёдрами. В нём просыпается зверь, животное, которому нужно только одно: полностью обладать нежным горячим ртом. Утро наваливается мерзким ощущением перепачканного одеяла и внутренней опустошённости. Намджун скрывается в душевой, кладёт постельное бельё в стиральную машину и долго остервенело моется. Как-то всё начинает выходить за допущенные им самим рамки, и это пугает. Иногда Мин Юнги видит его, иногда нет. Этот день, как на зло, относится к первой категории, и Намджун проклинает всё на свете. За завтраком сонный, лохматый и традиционно слегка опухший Юнги, хмурый и неконтактный, как разбуженная посреди дня сова, сидит за столом и упирается невидящим взглядом в Намджуна. Юнги ест дурацкие хлопья, и капля молока течёт по его нижней розовой губе. Намджун призывает все свои силы, прикидывая свои шансы на выживание. Шансы, кажется, равны нулю. Потому что этот чёртов рот, проклятие рода человеческого. Потому что молоко белое, и что-то очень похожее он видел этой ночью во сне. Мин Юнги же, кажется, вовсе не замечая ничего живого вокруг, сидит на стуле, как на насесте, сонно чавкает хлопьями, и ничего, более не эротичного, представить просто невозможно. Да. Для любого, кроме прожженного извращенца Ким Намджуна, который снова чувствует, как медленно, но неумолимо, скручивается тугая пружина возбуждения внизу живота. Юнги трогает свой рот пальцами, стирая молочную каплю, и это вообще уже финиш. - Хён? – голос у Намджуна сейчас хриплый, шершавый и нервный, когда он тихо зовёт. – Хён. Юнги на это обращение никогда особо не откликался, от него вообще фидбэк дерьмовый, в принципе, никакой, но Намджун хороший мальчик, поэтому он продолжает звать вежливо. На пятый раз Юнги едва заметно вздрагивает, и его руки на глазах покрываются гусиной кожей, и это уже не просто «финиш», это полная катастрофа, в которой Ким Намджун, двадцать два года, не выживает, он погибает без права на некролог. - М? «М», один хренов звук, вот всё, чего Мин Юнги удостаивает самого страдающего во вселенной человека, и это вызывает в последнем с большим трудом сдерживаемую волну весёлой, горячей, перечной агрессии. Хочется что-нибудь с этим варёным хёном сделать прямо вот сейчас, если не так, как во сне, то хотя бы что-нибудь. Что угодно. Намджун сглатывает, потому что никогда и мысли не допускал о том, чтобы переводить свои странные фантазии в реальность, и сейчас он немного теряется, что же делать со своим мощным запалом. Юнги смотрит на него своим фирменным флегматичным взглядом, взглядом с лёгким налётом брезгливого недовольства. Намджун чувствует, что закипает. Он закипает и плавится, Юнги смотрит на него не моргая, только едва заметно шевелятся чёртовы тёплые нежные губы, розовые-розовые, как у мультяшной принцессы, словно Юнги бессознательно проговаривает что-то, еле слышно звучащее в его голове. Намджун не выдерживает накала собственных страстей, и пинает стоящий рядом стул ногой, так, что тот отлетает и врезается в стену. Юнги от этого вздрагивает всем телом и случайно даёт себе краем кружки, из которой пил, по губе, и тут же болезненно шипит, прижимая руку ко рту. На его пальцах остаются алые пятна, и вот это уже последняя капля, потому что разбитый тёплый податливый рот, это самая заветная фантазия Намджуна. Он встаёт, и в глазах его белая пелена, а в ушах тяжёлый маслянистый гул, и он вообще нихрена не соображает, что происходит, и что он творит. Намджун приходит в себя, точнее, начинает хоть немного себя осознавать на том моменте, когда ошалело трогает тёплые мягкие губы дрожащими от восхищения пальцами, и на пальцах остаётся совсем немного алого, и Юнги выглядит перепуганным насмерть. - Подожди, не бойся, мне просто очень надо, хён, я с ума сойду иначе… Намджун трогает не совсем нежно, он сжимает припухшую от ранки нижнюю губу пальцами, бесстыдно засунув их в чужой рот, потом гладит гладкий, напряжённый язык, и едва ли может справиться с дыханием. В штанах очень, очень тесно. Юнги смотрит совершенно ошалело, наверное, он мог ожидать чего угодно, только не чего-то подобного. Намджун облизывает свои пальцы, и тихо резко выдыхает, так, словно его ткнули кулаком под рёбра. Намджун трогает пальцами острый край идеальных на его вкус зубок, трогает изнанку щеки, и снова – губы, потому что они теплее и нежнее, мягче и податливей, чем он себе представлял. Он позволяет себе провести по разбитой нижней губе языком, ощутить уже едва уловимый металлический привкус крови, и от этого сжатая пружина в животе раскручивается одним рывком, а в голове взрывается миллион фейверков, от чего делается просто невозможно дышать. Вот честно, он кончил от одного недопоцелуя с самым асексуальным человеком в мире. - Ты совсем с ума сошёл? – шепелявит Юнги, и Намджун стыдливо сглатывает. - Да, наглухо. - Я заметил. Намджуну стыдно ужасно, и он выметается из комнаты, в которой оказался в полном беспамятстве. Он запирается в душе, и до самого вечера не знает, как смотреть Юнги в глаза, потому что, Господь милостивый, разве он имел право потакать своим отвратительным желаниям? Он же хороший мальчик. Намджун думает, как бы побыстрее провалиться сквозь землю, потому что Юнги смотрит зло и очень раздражённо, и поджимает губы, словно прячет их. Извиниться, что ли… Впрочем, извиниться не представляется возможным до самой ночи, и Намджун просто надеется, что утром всё забудется и станет легче. Он закрывает глаза в полной темноте, со слабой надеждой, что сможет уснуть, когда тихонько приоткрывается, а потом закрывается дверь, чьи-то босые пятки шлёпают по полу прямо к его, Намджуна, кровати. А потом он несколько раз тихо ойкает и шипит, потому что пара острых локтей и не менее острых коленок словно специально проходятся по всему его телу. Юнги пахнет сливочно, от этого Намджуну делается очень плохо. Да, Мин Юнги и секс, в принципе, не совместимы, это любой, кто его хоть раз видел, с уверенностью скажет. Но он очень сердитый, и кожа его горяча, когда он довольно сильно кусает младшего за нижнюю губу и раздражённо шипит «Получил удовольствие, и свалил?! А мне, по-твоему, не хочется??». Намджун в шоке, выноси святых. Какие черти, в тишайшем из омутов, подумать только. У Юнги с собой флакон смазки и презервативы, серьёзно, и Намджуну хочется смеяться и рычать одновременно, и он стискивает узкое лицо в ладонях, и целует очень глубоко и влажно. Юнги целуется чёрти как, словно только примерно представлял себе, как и для чего это делается, но Намджуну всё нравится, и он тихо хрипло дышит, неотрывно глядя на восхитительный розовый рот, скривленный в жалобных полустонах удовольствия. И, кажется, это всё очень, очень надолго. И очень, очень серьёзно, для обоих. OWARI