Любимец твоих дьяволов

Смотрит, как она надевает тоненький кружевной бра, как умело застегивает, даже не акцентируя на этом внимания. Склоняя голову слегка на бок, смотрит на тонкую загорелую талию, спускается взглядом ниже, задерживаясь на оголенных ягодицах между которыми пролегала лишь тоненькая полоска от стрингов. Она идеальна. Откинула длинные тяжелые волосы, которые кудрями струились по спине, доходя до конца талии. Судорожно надела на себя легкое платьице, даже и не подозревая, что он смотрит на нее. Смотрит и не понимает, как в этой хрупкой маленькой девочке помещаются две равноправные личности. Он пытался узнать, пробудить ту часть шатенки, которая просыпается ночью, в темноте. Ту ее часть, которая делает эту малышку такой сексуальной. Ту долбаную часть, которая гаснет с первыми лучами солнца. Когда она прогибается под ним, выстанывая его имя, двигаясь так, словно рождена была для секса. И он не понимал. Совершенно точно не понимал, какого хера она так быстро меняет эту дьявольскую маску утром на маску долбаного ангела. Она не такая. Кому бы она ничего не пыталась доказать, он знал ее настоящую. Знал каждого из ее дьяволов, которые так его любили. Почему она ночью, делая невероятное с ним, срывая с него крышу, заставляя сжимать ее тело крепче, заставляя бороться за место доминанта, ничего не боится, а на утро превращается в милую девчушку, которая краснеет только от одного слова «секс»? И он намеревался узнать все. Намеревался выпустить наружу всех ее внутренних дьяволов, которые скреблись наружу, которые хотели свободы. — Лия, — пробормотал он, смакуя ее имя во рту. — Родители не учили, что убегать, не попрощавшись, как минимум, некультурно? Тем более, после того, как ночью ты так красноречиво выстанывала мое имя, просила не останавливаться. Вздрогнула, обернувшись на его голос, встречаясь с его зелеными глазами, пылающими насмешкой и неконтролируемым желанием, ведь эта девушка была лучшей из тех, кто у него был. А было их не мало. Но именно этот ангел с пронзительными карими глазами заставлял его сходить с ума, забывать обо всем на свете, когда он рядом с ней, когда она целует. Черт.  — Этого больше не повторится, Богдан, — прошипела девушка, видимо все еще не до конца перешагнув черту. — Все это было большой ошибкой, повторения которой я больше не допущу. Ни за что на свете. Хотелось рассмеяться. В голос, чтобы она понимала, как неубедительно звучат ее слова для него. Чтобы понимала, что она никуда от него не денется, потому что только он способен удовлетворить все ее желания. Ни один из ванильных мальчиков, входивших в ее окружение, не мог схватить ее за волосы и оттрахать так, что на утро все тело ломит. Ни один из этих мальчиков, не мог дать ей того, чего она хотела. Грубости. Жестокости. Чтобы она не говорила, она слишком сильно привязана к нему. Ее дьяволов, которых она так тщательно скрывает, слишком сильно тянет к нему. Как к магниту. И она понимает это, как бы не доказывала обратное. Он верит ее телу больше, чем этим словам, которые вылетают из ее прекрасного ротика. Который так сладко целовать. — Кажется, котенок, ты говорила это и в прошлый раз, и в позапрошлый, что-то я не вижу, чтобы ты меня сторонилась, — он поднялся с кровати, абсолютно обнаженный, медленно, словно хищник к своей жертве, подошел к девушке, шепча ей в самое ухо. — Что бы ты не говорила, внутри ты сама прекрасно знаешь, что не сможешь уйти навсегда. Сколько бы ты не строила из себя недотрогу, знай, что я могу нагнуть тебя где угодно и когда угодно. Она дрожала. Словно осиновый лист. Чувствуя, как нарастает возбуждение только от того, что он рядом. Полностью голый. От его голоса, грубого, с хрипотцой, которая придает наследнику рода Игнатьевых особый шарм. Едва ли не самому богатому роду в городе. Она поддавалась ему, она хотела его, несмотря на его репутацию полного ублюдка, несмотря на то, что их семьи абсолютные соперники, несмотря на то, что у нее уже есть жених, который идеально впишется в ее семью, который уже был одобрен ее родителями. С ее репутацией она вообще не должна была находиться рядом с ним, она не должна была даже смотреть на него. Она ведь «солнечный зайчик» высшего общества, как ее прозвали. Как бы она ни хотела, как бы она не желала, чтобы он исчез из ее окружения, она не могла без него. Он был тем, кто успокаивал то, что разрывало грудь. — Иди к черту, — выплюнула она. — Богдан, серьезно, держись от меня подальше, иначе… — Иначе что? — усмехнулся парень, кладя руки на ее талию, крепко прижимая к себе. — Пора бы уже запомнить, котенок, что я беру то, что хочу, и тогда, когда хочу. И не надо лгать о том, что тебе не хочется этого. Смотри, как бы ты не хотела сейчас убежать отсюда поскорее, ты дрожишь от моих прикосновений, и я уверен твое белье сейчас мокрое от желания. Ее выводило. Раздражало. Выбешивало. Называйте, как хотите. Она не могла смириться с тем фактом, что он прав. Что он всегда так чертовски прав. Она не могла поверить, что весь ее контроль, все ее приручения собственных желаний, он разрушал лишь легким прикосновением. Поцелуем срывал все маски. Все, что она так тщательно строила. Всю ее идеальную жизнь разрушал Богдан Игнатьев, которого она не могла вырвать с корнем из своей головы. Но она больше не хотела быть зависимой. Она больше не хотела рушить свою жизнь. Она не хотела ломаться. А ведь Богдан сломает ее, как легкую фарфоровую куклу, а ей этого не надо. Она слишком остро реагирует на боль. Она не может потерять кого-то еще. После смерти Антона она больше не хочет терять близких людей. Поэтому она просто не может допустить, чтобы Игнатьев стал для нее таковым. Это было бы слишком глупо с ее стороны. — Отвали, — она толкает его в сторону, только вот он совершенно не поддается, продолжая стоять рядом, сжимая ее хрупкое тело в крепких объятиях. — Игнатьев, отвали от меня, слышишь? Но он словно и не слышал, словно задумался о чем-то. Словно и не чувствовал ее сопротивления, а она боялась поднять на него глаза, боялась того, что может просто сдасться под его напором. Прогнуться. Снова и снова продолжая сдаваться своей темной стороне. Это просто надоело. Надоело чувствовать себя такой слабой, такой беспомощной перед ним. Перед его обжигающими руками. Выразительными губами. Светлыми волосами. Зелеными глазами. Он весь притягивал ее к себе, словно магнит. Он был слишком любим ее дьяволами, чтобы она могла хоть как-то противостоять этому наваждению. Но она должна была. Должна была оттолкнуть. И она пыталась, только вот Богдан явно был против такого расклада. Почему? Почему ему так нравится ее мучить? — Я ненавижу тебя, — выкрикнула она, продолжая активно вырываться из его рук. — Слышишь? Ненавижу, — голос срывался на обреченный шепот. Он приподнял ее за подбородок, заставляя смотреть в его глаза, заставляя пропитываться им полностью, заставляя понять, насколько она глупа в своих желаниях избавиться от этого наваждения. Ни с кем ей не было так хорошо, как с ним, хотя он и был у нее вторым. Первым был немощный паренек, с которым она встречалась в семнадцать, да и, похоже, он был девственником, который и не знал, как пользоваться членом, не знал, что ей сказать, как успокоить, потому что она была из тех девчонок, у которых первый раз проходит очень болезненно. А он лишь вдалбливался в ее тело, доставляя нереальную боль, словно она была резиновой куклой, а не живым человеком. Так что она потом вообще не могла смотреть на парней. Было противно. Не хотелось вообще ни с кем из них близко общаться. Даже смотреть на них не хотелось, но бизнесу отца нужна была финансовая поддержка, поэтому мать настояла на том, чтобы Лия познакомилась с Маратом Щербатым, отец которого мог бы помочь Анисимовым подняться на новый уровень. А потом на одном из званых вечеров она увидела его. Богдана, мать его, Игнатьева. И мир перевернулся, чтобы больше никогда не стать прежним. — Ненавижу, — прошептала она еще раз, опаляя его губы горячим дыханием. — Ага, рассказывай это кому-то другому, котенок, — проговорил он, усмехнувшись. — Можешь скакать в свою норку, но мы оба знаем, что ты вернешься, потому что никто не может дать тебе того, что даю я. Так что давай, Лия, надевай свои маски дальше, но когда-нибудь я сорву их с тебя навсегда, ясно? Ты слишком сильно нравишься мне настоящей сукой, чем вот эта твоя слащавая маска ангела. Он отпустил ее. Поэтому она поспешила убежать, куда подальше от его глаз, от его голоса, хотелось уехать из страны, чтобы больше не видеть это огромное элегантное поместье, чтобы больше никогда не бывать в этой комнате с такой огромной кроватью с балдахином. Просто. Убежать. Трусливо поджав хвост. Хотя она и никогда не была трусихой. Никогда ничего не боялась так, как влияния этого высокого парня на свое тело, на душу, на ту Лию, которую он все больше и больше будит. Ту Лию, которую она так тщательно усыпляла в себе. И ей совершенно точно не нужно было ее пробуждение. Она уже была у двери, которая вела на свободу, когда ее перехватили за руку и снова крепко прижали к мускулистому телу. Он был намного выше ее, поэтому его подбородок идеально ложился на ее макушку. Он пах восхитительно. Дорогой парфюм, запах которого въедается в легкие, не давая возможности дышать полной грудью. Она не понимала, зачем он это делает. Зачем ему она, если вокруг него вьются все девушки города, готовые выполнять любые его прихоти? Любые желание, лишь бы он только был рядом, как и его кошелек. Зачем ему мучить ее? Она хотела бы избавиться от этого ноющего чувства в груди, но не могла. Ведь она всегда возвращалась к нему, потому что тянуло, потому что все ее тело требовало его. Целиком и полностью. Вся ее темная сторона желала его, и она не могла противиться ей. Она вообще ничего не могла сделать. И он целует. Жадно. Властно. Так, как никто и никогда ее не целовал. Так, как она любила. Так, что подгибаются коленки. Так, что светлая сторона ее души просто машет рукой, а темная зарывается руками в его светлые волосы, и отвечает на поцелуй. С еще большей страстью. Потому что не может противиться. Потому что слишком сладко. Его губы такие теплые, влажные, что она просто выгибается в его руках. Хочется большего, чем просто поцелуя, хочется его. Всего и сразу. Он кусает ее нижнюю губу, чуть ли не до крови. Потому что она сводит его с ума. Потому что он не контролирует себя рядом с ней. Как и она себя. Тянет за отросшие волосы так сильно, что он шипит, запрокидывает голову, открывая ей доступ к бледной коже его шеи, в которую она мгновенно впивается зубами, тянет кожу, оставляя красные следы. Он рычит от боли, но терпит, потому что он знает, как она любит это. Лия любит оставлять после себя следы. Его руки до боли сильно сжимают тонкую талию так, что совершенно точно потом останутся синяки от его пальцев, которые потом еще неделю будут сходить с кожи. Но она не останавливается. Просто не может этого сделать. Ей мало. Мало его. Хочется больше. Еще больше, иначе она просто умрет от неистового желания. — Котенок, — прошипел он, когда ее губы спустились ниже, на ключицы, посасывая кожу. — Если ты прямо сейчас не остановишься, ты долго еще из этой комнаты не выйдешь. И она пугается. Мгновенно отстраняется, чтобы не зайти слишком далеко. Чтобы снова не поддаться, а ведь она снова была на грани. Нужно что-то делать с этим, но она понятия не имела, как избавится от этой темной стороны. Слишком сильно она поглотила ее. Снова. Хотелось выть от собственной беспомощности, ведь она такая слабая. Такая чертовски жалкая. Это же ведь смешно. Она просто не может сопротивляться этому наваждению. Почему? Почему так сложно контролировать себя рядом с ним? Все хорошее внутри просто не справлялось, когда он лишь легонько касался ее кожи. Все ангелы махали ручкой, уступая место темным дьяволам ее души. — Зачем я тебе нужна, Игнатьев? — спросила она, подняв на него свои темные глаза, пристально изучая его лицо. Он красив. По-аристократически красив. Ровный нос, светлые волосы, зеленые, пронзительные глаза. Богдан Игнатьев был самым настоящим ублюдком, но она не могла просто уйти от него. Он манил, тянул к себе невидимыми веревками, и ему удавалось это делать с необычайной легкостью. И он был потрясающим в постели. После ее первого раза, он был нежен, страстен, был полной противоположностью ее первому парню. Он делал приятно, показал, что от секса можно получать не только боль, но и удовольствие. Он вскормил ее дьяволов. Сделал их сильнее, настолько сильнее, что они вытесняли все то, что она так тщательно построила в себе. — Ты необычна, котенок, я хочу срывать с тебя все твои маски, пока они не закончатся, — прошептал он ей на ухо, вызывая предательские мурашки по коже. — Ты можешь сколько угодно бороться со своей темной стороной, но все твои усилия становятся бессмысленными, когда ты рядом со мной. Он посмотрел на девушку, глаза которой полыхали страхом. Она не понимала, что с ней происходит, и он не мог винить ее в этом. Она слишком долго привыкла притворяться. Слишком долго была «солнечным зайчиком». Пускай строит из себя «правильную» сколько угодно, но только перед ним пускай запихнет свои маски поглубже в задницу. Он слишком хорошо ее знает, чтобы верить в этот спектакль. Слишком сильно любит ее демонов, чтобы так просто расставаться с ними. Он не позволит ей продолжать запирать себя настоящую в клетке. Такая милая внешность для такой темной души. Лия Анисимова была кукольно красива. Длинные темные кудри скатывались по спине до самых ягодиц, а большие темные, практически черные глаза были чистыми, как у ребенка, а пухлые покусанные губы сводили с ума. Она слишком красива для этого грязного общества. Резко вырвалась из его рук и выбежала за дверь, оставляя за собой лишь шлейф цветочных духов, которым она не изменяла уже довольно долгое время. Да, и ему они нравились. Подходили к ее внешности. Идеально вписывались в ту картинку, которую она усердно строила. Из всего того прогнившего насквозь общества, в котором они оба состояли, только он знал, какова Лия на самом деле. Что она совсем не та маленькая и милая девчонка, коей ее все считают, она та, кто так пошло стонет под ним, та, кто выгибается, словно кошка, та, кто доставляет нереальное удовольствие. И он сделает так, что эта сторона станет основной. Как бы она не сопротивлялась, как бы не пыталась доказать что-то самой себе, он просто взорвет ее изнутри. Ей нужен этот взрыв. Чтобы открыться, показать, какая она на самом деле. Показать свою сущность, саму себя во всей своей прекрасной темной красоте, в которую он едва ли не влюбился. Едва ли не позволил себе влюбиться.

***

— Лия, милая, ты не хочешь пробежаться со мной по магазинам? — трещала что-то в трубку одна из подруг Анисимовой. — Сегодня ведь Воронежские устраивают новогодний ужин, на который мы, кстати говоря, приглашены, так что надо бы выбрать платье для такого события. Говорят, даже семейство Игнатьевых пригласили, а ведь они ходят только к самым влиятельным людям в нашем городе. Ты слышала о Богдане Игнатьеве? Мне Антонина говорила, что он самый настоящий красавчик, да и девушки, судя по слухам, у него нет, как думаешь, мне удастся привлечь его внимание? Голова уже трещала от этого назойливого голоса, который в последнее время раздражал на столько сильно, что хотелось придушить его источник. Но она-то знала в чем главная причина ее раздражительности. Она уже не видела Игнатьева три недели. Три длинные, тягучие недели, которые стали для нее самым настоящим испытанием. Которое она выдержала. Пускай иногда от невыносимого желания его увидеть хотелось лезть на стенку. Пускай, она постепенно сходила с ума от нереального наваждения, которое тянуло ее к поместью Игнатьева невидимыми нитями. Она выдержала это. И, черт возьми, она гордилась собой, как бы самоуверенно это ни звучало. И ей не хотелось портить это все только из-за ужина у Воронежских. Она была абсолютно уверена, что как только она его увидит все то, чего она так усердно добивалась в который раз полетит к чертям собачьим, а ей бы очень этого не хотелось. А родителям этот вечер был просто жизненно необходим для поддержания полезных связей, они просто не могли допустить, чтобы она не пошла. К тому же, там обязательно должен был быть «идеальный жених», с которым тоже необходимо было налаживать отношения. — Я думаю, что репутация Богдана Игнатьева говорит сама за себя, — проговорила Лия звонким голосом, полным легкого непонимания. — Вообще не понимаю, как ты, Настасья, могла даже подумать, чтобы с ним заговорить. Он же самый настоящий подлец. А платья мне не надо, потому что я купила совсем недавно одно синее, которое идеально подойдет для этого вечера. Только посмотри на Игнатьева как-то не так, и я тебе все волосы повыдираю. Эта фраза едва ли не слетела с языка, а Лие мгновенно захотелось ударить себя по губам за такие мысли. Темная сторона просыпалась, требовала разрядки, которую Лия не собиралась ей давать. Она собиралась убить ее. Вытащить из себя щипцами, чтобы она больше не мучала ее своей похотью, ревностью и злостью. Плевать как. Ей необходимо было сделать это. Пускай это будет невыносимо больно, она потерпит ради той жизни, которую она запланировала, в которой нет места этой темной стороне, в которой нет места Богдану Игнатьеву. — Да ладно тебе, Лия, — усмехнулась Настасья на том конце. — У тебя уже есть Марат, который на тебя слюни пускает, а мне тоже нужно налаживать личную жизнь, а Богдан стал бы для меня замечательной партией. Марат. Он был действительно хорошим парнем с замечательным вкусом в музыке и манерами, да и она была абсолютно уверена, что он сможет сделать ее счастливой. Но чего-то не хватало. Почему-то все, что он делал, часто раздражало, вызывало легкое отвращение. Он был слишком светлым, слишком правильным. И она смогла бы жить по правилам, если бы в ее жизни не появился Игнатьев. Пока не снес к чертям весь самоконтроль. Их с Щербатым называли самой милой парочкой в обществе, хотя они и не встречались. Но он красиво ухаживал, словно родился в 19 веке. Писал любовные стихи и дарил огромные букеты с коротенькими записками. Боже, он даже не поцеловал ее ни разу, разве что один раз в щеку на прощание. А ему ведь уже девятнадцать лет. — Ты же знаешь, в каких мы отношениях с Игнатьевыми, — проговорила Лия в трубку, пытаясь заглушить ярость, которая разгоралась в груди. — Я даже не хочу о них разговаривать. Ладно, меня отец зовет, нужно бежать, встретимся у Воронежских, хорошо? Да что с ней такое? Какого черта она так злится на Настасью только из-за того, что она хотела приударить за Богданом? Не может быть. Она что, ревнует? Как иначе объяснить все это? Как объяснить тот факт, что ей хочется придушить девушку своими руками только за то, что она вообще посмела подумать о том, что сможет привлечь внимание Игнатьева? Нет. Нет. Нет. Успокойся, Лия. Просто дыши. Вдох-выдох, вдох-выдох, помнишь? Не разучилась еще дышать? Но ее просто трясло от неконтролируемой ярости, перерастающей в истерику. Да что же это такое? Почему так происходит? Почему так сильно хочется сорваться сейчас в поместье Игнатьевых, ворваться в комнату Богдана и обнять так крепко, чтобы окончательно убедиться, что он только ее. Хотя это абсолютно точно не правда. Он каждой третьей девушки. Она не соврала о том, что ей необходимо было поговорить с отцом. Она соврала лишь о том, что это нужно было сделать прямо сейчас. Папа действительно намеревался с ней о чем-то поговорить и попросил зайти в его кабинет в течение дня. Вот сейчас было как раз самое время навестить отца. У них с отцом были не то, что напряженные или плохие отношения. Нет. Их просто не было вообще. Он практически не появлялся дома, лишь ужинал со всей семьей раз в неделю в воскресенье, и спрашивал у нее, как учеба. А еще он лишь раздавал приказы. Она не знала этого человека, как родного отца. Она знала его, как просто мужчину, отдающего приказы. Его кабинет располагался на третьем этаже поместья Анисимовых, да и Лия была в этом кабинете всего пару раз, хотя живет в этом доме уже восемнадцать лет. Она не знала, зачем отец ее вызвал, не знала, о чем он хочет с ней поговорить, но мурашки в предвкушении рассыпались по телу. Ей хотелось бы с ним поговорить. — Можно? — вежливо спросила она, постучавшись в кабинет, припоминая, как отец не любит, когда его отвлекают от важной работы. — Да, Лия, можешь войти, — проговорил отец, подняв на нее глаза. Ее отец был самым обычным мужчиной сорока пяти лет со слегка седеющей щетиной, за которой он тщательно ухаживал. Единственное, что выдавало в нем аристократическое происхождение, это взгляд. Цепкий, строгий, безэмоциональный. От такого человека не знаешь, чего ждать, потому что он слишком скрытный и черствый. Но, тем не менее, Лия питала надежду узнать его когда-нибудь поближе. Она осмотрела кабинет быстрым взглядом, пытаясь понять, изменилось ли что-то после ее прошлого визита. Нет, все было так же, как она помнила. Темные занавески, которые заглушали солнечный свет, делая комнату темной и мрачной, огромный дубовый стол, на котором все было идеально скомпоновано. На столе рамка с фотографией их семьи. На ней Лия еще совсем малышка. Но почему-то именно эта фотография стояла на столе. — Я хотел бы обсудить твои отношения с Маратом Щербатым, — проговорил отец, откинувшись на спинку стула, окинув ее взглядом внимательных глаз. — Понимаешь ли, Лия, из-за чертовой семейки Игнатьевых мы сейчас можем потерять дом, состояние, имя — все, чем мы так дорожим, и если для того, чтобы сохранить величие нашего рода тебе придется отдаться сынку Щербатого, то ты сделаешь это, поняла? Глаза в одно мгновение наполнились слезами. Она не верила, не могла поверить, что ее родной отец мог такое говорить, захотелось просто стереть это из своей головы, чтобы больше никогда не слышать от него такого. Да, она знала, что они на грани разорения, но разве это повод для того, чтобы… Изо рта непроизвольно вырвался всхлип, потому что грудную клетку разрывало от боли, предательства. Она знала, что родителям очень поможет этот союз, но она не думала, не могла даже и представить, что ее заставят выходить за него насильно. Она. Просто. Не верила. Еще один всхлип, и она встречается с неодобрительным, презрительным взглядом собственного отца, который смотрел на нее из-под модных очков. В груди начинала расти злость, презрение, обида, постепенно снова будя ту Лию, которую она боялась разбудить. Чтобы он не говорил, он не стоит того, чтобы весь ее контроль летел к чертям. Он просто не стоит ее слез. — Я спрашиваю, ты поняла меня? — прорычал отец, а мурашки начали ходить ходуном по спине от страха. Она теперь действительно боялась, что он ударит ее. Потому что он смотрел так, словно мысленно разорвал ее на тысячу мелких кусочков. Она понимала, что у нее нет другого выхода, кроме как обреченно кивнуть головой. Что с ней будет, если она откажется? Ее просто вышвырнут из этого дома, а идти ей некуда. Почему-то сразу вспомнилось огромное поместье Игнатьевых, и захотелось рассмеяться от глупых собственных мыслей. Нет. Богдан не станет подбирать бомжей с улицы, не станет марать свою репутацию общением с ней. — Сегодня же вечером у Воронежских соблазняй его, как хочешь, — проголосил отец. — Род Щербатых слишком благороден, так что, если он тебя трахнет, то на следующий день сделает предложение. — Я поняла, отец, — прошептала она, глотая слезы.

***

Он пришел на этот ужин с этими прогнившими людьми только по одной темноволосой доставучей причине, которую он не видел уже три гребанных недели. Три долбанных недели ада. Какого хрена она не пришла? Какого хрена игнорирует его звонки? Какого чертового хрена она не выходит из своего поместья ни на одно мероприятие. Она не появлялась нигде. Ни на Дне Рождения одной из ее подруг. Ни на званом ужине у Лукьяновых. Черт, она словно выпала из реальности. А он медленно сходил с ума, потому что ее не хватало. И это было столь сильно ощутимо, что хотелось врезать самому себе за эту слабость. За эти три адских недели у него не было ни одной девушки. Просто потому, что он не хотел никого, кроме Лии. Ни одна так не привлекала его. Черт, у него даже не вставал член на других. Но на этот вечер она не могла не прийти. Она будет тут. Обязательно будет, просто потому, что такие вечера слишком редки, чтобы пропускать их из-за какой-то сраной гордости. Думаешь, получится бороться? Думаешь, заглушишь другую свою сторону, и все пройдет? Ни хрена, котенок. Можешь пытаться, сколько хочешь, но такое не получится заглушить, не выйдет избавиться от этого, просто нужно принять себя такой, какая ты есть на самом деле. Какой только он тебя знает. Самой настоящей сукой. Той, кто оставляет после себя багровые следы на его теле. Той, которая матерится, когда злится. Той, кто носит черное кружевное белье. Бегай, сколько твоей душе угодно, но ты все равно вернешься, потому что скучаешь, потому что тебе тоже этого не хватает, как бы ты старательно этого ни отрицала. Как бы не пыталась забыть. — Богдан, — прокричал Дмитрий Воронежский с самого порога. — Не думал, что почтишь нас своим присутствием. Он бы и не почтил, если бы не был бы уверен, что тут будет та юная леди, с которой он очень хотел бы поговорить. Она просто обязана была быть здесь, потому что было бы полным неуважением проигнорировать приглашение Воронежских. А манеры у Лии были всегда, как бы она не хотела остаться дома и в этот вечер, ей просто никто не позволит. Им надо поговорить. И она прекрасно это знает, хоть и старательно избегает этого разговора. И он ищет ее взглядом среди всей этой разноцветной массы одинаковых людей, которые заботятся лишь о своей репутации и пекутся лишь о своем состоянии. Злость накрывала с головой, потому что он не мог найти ее. Он осмотрел уже все лица, все фигуры и наряды, но ее нигде не было. Нигде. Руки сжались в кулаки, едва ли не раскрошив стакан шампанского в руке. Он не мог ошибиться. Она должна быть здесь. Просто обязана. Если она не придет, то он просто-напросто вломится в дом Анисимовых, выбивая дверь с ноги, потому что просто так ему не откроют. И выведет ее оттуда, словно нашкодившего котенка. А ведь он так и сделает, если она прямо сейчас не появится в этом гребанном зале. Давай же, Лия, зайди в эту комнату и сверкни своей белозубой улыбкой, чтобы все старики начали облизывать тебя своими пошлыми взглядами. Давай же, как обычно, с идеальной укладкой и в потрясающем платье. Как ты можешь. Он. Просто. Не мог. Ошибиться. Не в этот раз. — Здравствуйте, Дмитрий, — послышался звонкий голосок, который он не спутал бы ни с одним другим. — Спасибо за приглашение, мы были рады его принять. Боже, он скучал по ней. Выглядела, как всегда, восхитительно. Темно-синее платье идеально подчеркивало все изгибы сексуальной фигуры, а неброский макияж делал ее просто невероятно милой. И он сошел с ума еще один раз. Воздух выбило из легких. Невероятна. Просто невероятно красива. Он был не готов к такой своей реакции, не готов был к тому, что не сможет отвести от нее свой взгляд. Не готов был к тому, что она вообще имела над ним такую власть. Он не был готов ни к чему. Просто только от одного вида пары ее стройных ножек в этом платье, член призывно терся о ширинку, желая быть в ней. Там, где так влажно, сладко, тепло. И тут она посмотрела на него, сводя его с ума в который раз. Но что-то было не так. Он буквально почувствовал это с расстояния. Глаза сейчас не светились той привычной радостью, к которой он привык. Они были полны какой-то обреченности, боли и страха. Неужели это из-за него? Нетнетнет. Лия Анисимова ни за что не стала бы плакать из-за него, слишком гордая и сильная, чтобы позволить себе такую слабость. Слишком часто она говорила, что не вернется, но возвращалась. Она не могла плакать из-за него. Но из-за кого тогда? Он вообще никогда не видел, чтобы девушка плакала. Значит, довести ее до слез не просто. Руки непроизвольно сжались в кулаки, когда к ней подошел Марат Щербатый, приобняв смущенно девушку за талию. Злость начинала накрывать с головой. Хотелось сорваться с места, и вывести Щербатого во двор, где популярно объяснить, что и кому принадлежит. Но он не мог сделать этого тут. Слишком много людей. Снова встретились взглядами. Давай, котенок, только кивни, дай знак, и он начистит этому сосунку лицо. Только дай хоть какой-то знак, чтобы он понял. Чтобы был уверен, что Щербатый что-то натворил. Хотя, он уже натворил. Прикоснулся к Лие. К его Лие. Только за это Игнатьеву уже хотелось идти бить его морду. Просто потому, что ревность клокотала в груди. Он не мог понять, что же это такое, но теперь понял. Он ревнует. Он впервые в жизни кого-то ревнует, и это так чертовски странно. Это непривычно, дико для него. Но в одном он был точно уверен. Хоть одно лишнее движение со стороны Щербатого, и у него сорвет крышу. Просто. Снесет. Потому что никто, кроме него, не смеет прикасаться к ней. Потому что только он знает всех ее дьяволов, только он способен их приручить, только его они считают своим хозяином. Кто бы что ни говорил, какие бы слухи не ходили, если он прикоснется к ней еще раз, Игнатьев повыдергивает ему руки. С корнем. Прямо в этом идеально-украшенном зале. И плевать. Но тут Лия улыбнулась и перехватила руку сосунка, притягивая того к себе. Что? Что, черт подери, происходит? Какого хрена ты творишь, котенок? Мысли спутались в один большой клубок, а внутри словно что-то оборвалось. Сломалось. Раскрошилось на части. И каждый вдох отдавался тупой болью, от которой просто хотелось избавиться, потому что она разрывала его на куски. Что. Ты. Творишь. Что у тебя на уме, какие долбанные цели ты преследуешь? Назови мне хоть одну причину, котенок, которая будет достаточно веской, чтобы я не выгнал этого ублюдка пинками из этого зала? Хоть одну долбанную причину. Заиграла медленная мелодия, которая сейчас была, как никогда кстати. Было бы идеально поймать брюнетку сейчас на танец, только вот ее уже повел в танце Щербатый, который уже начинал не просто раздражать Игнатьева, а по-настоящему злить. Выводить из себя. Заставлять сжимать кулаки до побелевших костяшек. Ярость звенела в ушах. Он облокотился о стенку, исподлобья наблюдая за танцующей парочкой. Казалось, обладай его взгляд сейчас большей материальностью от Марата Щербатого осталась бы кучка пепла на полу. Какого хрена он так чертовски злится? Что заставляет его кровь закипать в жилах? С каких пор темноволосая девчонка имеет на него такое влияние? Когда эта гребанная песня уже закончится? Потому что уже не хватало сил смотреть, как она вешается на нем, словно последняя шлюха, а он лыбится, как полнейший идиот. Что с тобой произошло, котенок? Решила заменить меня вот такой дешевой подделкой? Ничего не выйдет. Когда закончится эта песня, можешь рыть себе могилу. Ответишь за каждое объятие, за каждое прикосновение к твоей коже. За то, что заставила его злиться, за то, что желваки ходят ходуном, за сжатые кулаки и всепоглощающую ревность. За то, что он отказал пятерым девушкам в танце, потому что боялся потерять одну единственную из виду. Чтобы, не дай бог, не иметь возможности следить за каждым ее шагом, за каждым движением. Почему-то это стало таким важным. Руки Щербатого крепко держали ее за талию, и только пусть попробует отпустить их ниже, а вот Лия его удивляла с каждым разом все больше и больше. Она прижималась к нему, вилась вокруг него, словно кошка. И Богдан реально поверил бы в это все, если бы не ее глаза, если бы не взгляд, который просто кричал о том, что ей хочется убраться отсюда, как можно быстрее. Никто не заметил этого, кроме него. Он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить в этот спектакль. Медленная мелодия закончилась, уступая место обычной клубной музыке, под которую все начали двигаться. Но не Лия. Она лишь дружелюбно улыбнулась Щербатому и подошла к стенке, дабы привести себя в порядок. Вот он. Шанс. И Богдан не собирался его упускать. Стремительно пробираясь сквозь толпу, он пытался сконцентрировать свой взгляд на темной макушке, но после бутылки дорого коньяка это получалось не слишком хорошо. Она стояла, прислонившись к стене, и пила коктейль в красивом стаканчике, когда он резко перехватил ее тонкое запястье, затягивая ее в темный коридор. — Что ты творишь? — зашипела она, выдирая свою руку из его цепкой хватки. Она не могла больше этого терпеть. Не могла выполнить поручение отца, потому что Марат Щербатый ей совершенно не нравился, потому что ей нравился тот, кто стоит сейчас перед ней и испепеляет взглядом своих зеленых глаз. Он идеален со всеми своими недостатками, со всеми изъянами, только его любят ее дьяволы. Всегда только его. И он сейчас такой красивый в этом элегантном смокинге, подчеркивающем идеально сложенное тело, с этой прической, которая так чертовски сильно ему идет. Но она не может быть с ним. Есть много причин, объясняющих почему. Просто немереное количество, потому что они слишком разные. — Это ты что творишь, котенок? — зарычал он, вжимая ее в стенку всем телом. — Объясни мне сейчас же, какого хрена я только что видел. Он злился. Она видела эту неконтролируемую ярость в его глазах. Она чувствовала, как его руки крепко сжали ее талию, вжимая ее в стенку. И она не могла понять причины. Потому что она танцевала с Щербатым? А Богдану-то какое дело до этого? Ему же на все всегда плевать с высокой колокольни было. Или нет? Но сейчас от одного только взгляда мурашки ходили по коже, потому что, казалось, что если она прямо сейчас не ответит, то он ее просто придушит. На месте. И ни капельки потом не пожалеет об этом. — Я не знаю, что ты там видел, но если ты сейчас меня не отпустишь… — дышать становилось тяжело, потому что просто-напросто не хватало воздуха. — Не строй из себя дуру, Лия, потому что ты таковой не являешься, — проговорил Игнатьев. — Ты игнорируешь меня долбанных три недели, нигде не появляешься, а я, сука, жду тебя, как проклятый, черт, котенок, я уже даже думать не могу ни о ком другом, кроме тебя. Я думал, что сойду с гребанного ума за эти три недели. Потом прихожу на это чертово сборище прогнивших людей, чтобы увидеть тебя, и что я вижу? Как ты вешаешься на этого ублюдка, как последняя шлюха? Можешь другим втирать про любовь и влюбленность, мне можешь даже и не заикаться об этом, поняла? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить во все это дерьмо. Просто объясни мне что, черт возьми, происходит. Она не знала, что ему ответить. Глаза наполнялись слезами, но она не могла позволить им вырваться наружу. Тем более, перед Богданом. Она не могла сказать ему правду. Потому что это, как ни крути, ее отец. Она не имела совершенно никакого права подрывать ему репутацию. Хотелось исчезнуть. Просто испариться, чтобы не было так стыдно за саму себя, чтобы не было столько проблем, чтобы не отвечать сейчас на эти вопросы. Это все слишком сложно для нее. Слишком. Она понимала, что Игнатьев поймет, если она солжет. И он был прав. Он слишком хорошо ее знает. Лучше всех остальных, как бы прискорбно это ни звучало. Никто не знал о существовании ее темной стороны, кроме него. Никто не знал о ее личных демонах, кроме него. Никто. Никто. Никто. Ни одна подруга, ни родители. Никто. Почему он говорит такие вещи? Думать ни о ком другом не мог? Бред. Это просто-напросто не может быть правдой. Он же ведь Богдан Игнатьев. Этот человек ни к кому не привязывается. Никого не любит. Зачем тогда разрывать ее сердце на части, говоря о том, что ему было плохо без нее? Ложь. — Это неважно, — прохрипела она. — Нет, черт подери, это чертовски важно, котенок, — прорычал он, обжигая ее кожу своим горячим дыханием. — Просто если ты прямо сейчас мне все не расскажешь, то я выволоку его отсюда и начищу его личико так, что родная мать не узнает, понимаешь? И меня никто не остановит. Запомни раз и навсегда. Ты моя. Со всеми твоими демонами. И никто, никто не посмеет к тебе прикоснуться. Нижняя губа предательски задрожала. Она не верила, что слышит все это от него. Она просто не могла поверить во все происходящее. Он не мог говорить такое. Сколько же он выпил? Она чувствовала запах алкоголя, она не могла спутать, ведь от Богдана всегда слегка пахло алкоголем, но сейчас был явный перебор. Он пьян. Так хочется поцеловать. Но она боится, так чертовски боится, что после всего этого дерьма он просто-напросто оттолкнет ее, оставит ее рыдать тут в одиночестве. А ведь он может. И сделает так. Даже если она прямо сейчас его поцелует он оттолкнет ее, потому что она ему не нужна. И никогда не была нужна. Кто она ему? Девочка, которую он периодически трахает? — Поцелуй меня, — прошептала она неосознанно, едва слышно. И не нужно было просить дважды. Его губы врезались в ее рот. Так, что перехватило дыхание. Так, что коленки едва ли не подогнулись. Так, что она упала бы, если бы не его крепкие сильные руки, сжимающие ее талию. Она сама просила. Требовала. Приказывала. И он не мог не дать ей то, что она хочет. Тем более, что он сам хотел этого, как проклятый, как мальчишка. Он слишком сильно скучал по ней. За эти три недели слишком изголодался по этому совершенному телу. По губам. Таким теплым, мягким, сладким, нежным, податливым, отвечающим на его поцелуи. Эти губы сводили его с ума. Словно глоток свежего воздуха. И он не мог им надышаться. Целуя снова и снова, словно она была единственным, что имело сейчас значение. А это так и было. Она была его маленьким миром со своими демонами, которые сейчас проснутся и будут требовать. Будут искушать и просить. И он даст им то, чего они хотят. Притягивает ее к себе, заставляя вжиматься в его тело. Казалось, что нельзя уже ближе. Но они пытались. Рот в рот. Языки сплетались в бешеном танце, исследуя, проникая глубже, срывая стоны. Боже, как она стонет. Самые приятные звуки на всем гребанном свете. Больше никто так не стонет. Искренно. Чувственно. Потрясающе. Сжимает ее талию до боли, до синяков, которые наверняка останутся на загорелой коже. И ее руки, ее мягкие, нежные руки с тонкими музыкальными пальчиками, зарывающимися в его волосы, доставляя неимоверное удовольствие. — Тебе нужно будет все мне объяснить, котенок, — прошипел он, когда ее губы перешли на его шею, оставляя уже привычные следы, а руки начали медленно расстегивать рубашку. — Просто заткнись, — рыкнула она, прикусывая кожу его шеи. Он любил, когда она оставляла засосы, хотя мало кому вообще позволял это делать со своей кожей. Ей позволял. Она была особенной. Единственной, кто вызывал в нем такие противоречивые чувства. Ей хотелось все позволять. Ее хотелось разгадывать, как загадку, как сложный ребус, потому что она была интересна. Чертовски интересна для него. Девушка с двумя ипостасями. Днем ангел, а ночью демон во плоти. Подхватывает ее под ягодицы, заставляя обхватить его талию ногами, прижимаясь к нему своей промежностью, задирая платье, оголяя задницу в черных кружевных трусиках. Нужно было отнести ее туда, где их никто не потревожит. Где их никто не найдет. Но у Игнатьева не было совершенно никакого желание, да и времени думать, поэтому он просто открыл с ноги первую попавшуюся дверь, которая, к счастью, оказалась дверью в чью-то спальню. Желание возрастало с каждой гребанной секундой. Он не мог терпеть, когда она так целует, когда она в таком платье, когда она такая чертовски красивая, что хочется взять ее прямо сейчас, без всяких прелюдий, но он знает, как она их любит, как любит растягивать удовольствие, как любит изнывать от желания. Он знал, что любят ее личные дьяволы. Кусает его за шею. Едва ли не до крови. До шипения, непроизвольно выскальзывающего изо рта. Получает в ответ. Громкий шлепок по голой заднице. Вскрикивает в его рот от боли. Наверняка останется красный след от его руки. Плевать. На все плевать. Только. Поцелуй меня еще раз. И она целует. Страстно. Грубо, перехватывая инициативу. И он позволяет ей это совсем ненадолго. Чтобы она совсем чуть-чуть почувствовала себя главной. Пускай наслаждается, пока может, пока он разрешает. Пока он хочет, чтобы она была главной. Швыряет ее на кровать, попутно стягивая с себя уже расстегнутую рубашку. Возвращается к ее губам, кусает, сминает, целует. Властно. Грубо. Жестко. Чуть ли не языком вытрахивая ее рот. Они сходят с гребанного ума. Она шипит, царапая его спину длинными ногтями. Его кошечка. — Мне очень нравится твое платье, — медленно проговорил он, оставляя на ее шее багровый засос. — Хочу сорвать его с тебя. — Так сорви, — соблазнительно прошептала она, расстегивая его ширинку, из которой уже выпирал стоящий колом член. И платье летит куда-то в сторону. Губы припадают к ее пышной груди, кусая и оставляя на ней красный отметины, а из ее рта вновь вырывается стон с его именем. Только с его. Больше ни с каким другим. Больше никто и никогда, если не он. Она такая вкусная. Ее рука сжимает член так, что из его рта вырывается хриплый стон. Чертовка. Знает же, как это заводит. Знает, что он не может себя сдерживать, когда она прикасается к нему… так. Страстно. Нежно. Приятно. Больше не отпустит ее. Никогда. Срывает с нее лифчик, трет уже затвердевшие горошины сосков, затем поочередно их целуя. Она идеальна. Совершенна. Невероятна. Темные волосы разметались по подушке. Глаза полузакрыты. Ноги распахнуты. Для него. Всегда только для него. Его девочка. И он входит в нее, отодвигая кружево трусиков, срывая громкий стон с ее губ. И двигается быстро, грубо, жестко. Так, как она любит. Так, как любят все ее демоны. Так, как ему нравится. Они просто созданы друг для друга. Он прикусывает мочку ее уха, зная, что это ее эрогенная зона. Он все о ней знает. И она дрожит. Так чертовски сильно дрожит в его руках. Такая красивая. Кукла. Самая настоящая кукла, которая сейчас ведет себя не так, как полагается невинным куклам. Ангелы не кусают до крови, не царапают спину, не просят не останавливаться, ангелы не стонут так, как стонет она. Да ему и нахер не нужен Ангел. Нужна она. Вот такая. С ее демонами. С ее личным адом в голове. С ее двумя сторонами. Он сорвет все ее маски. Взорвет кратер. Только его девчонка. Потому что он уже не представляет своей жизни без нее. Она тянет его за волосы, снова припадая губами к его шее. На этот раз совершенно по-другому. На этот раз нежно, сладко, медленно. Что идет в совершенный резонанс с его быстрыми, грубыми толчками в ней. — Не останавливайся, — прошептала она одними губами. — Я так скучала. Она тоже. И он кончает куда-то в сторону, не обращая внимания. Он теперь никому ее не отдаст. Пускай она говорит, вытворяет, что хочет, но больше она от него не убежит. Никуда и никогда. А Щербатому он все-таки набьет морду. Пускай будет для него уроком. К чужому прикасаться нельзя. А особенно к его. Целует ее в шею. Сладко. Нежно. Расправляет рукой ее волосы, убирает их с ее взмокшего лица. Смотрит, как подрагивают длинные ресницы, как раскраснелись щеки, как она тяжело дышит ртом. Идеальна. — Любимец моих дьяволов, — прошептала она прежде, чем провалиться в сон.