Нежность и грубость

Гилберт никак не может понять, в какой момент всё пошло наперекосяк. Когда их отношения из разряда «секс по ненависти» стали чем-то напоминать те отвратительно-сопливые мелодрамы, которые так любит смотреть старшая сестра Брагинского?.. Все эти нежные слова, поцелуи по утрам и объятья, за которые хочется сломать Ивану руки... Поначалу это было их обоюдной насмешкой друг над другом, игрой, понятной лишь им двоим. Так когда же фальшиво-дружелюбная идиотская улыбка Брагинского сменилась искренней, которая стала появляться лишь изредка, только в те моменты, когда они были совсем одни, без снующих по дому сестёр России или прибалтов? Почему Гилберт этого не заметил? Это всегда происходит одинаково: без капли фальши со стороны Брагинского и с кучей лжи со стороны Байльшмидта, который врывается, матерится на смеси немецкого и русского, кусается и царапает спину Ивана, но при этом никогда не отталкивает всерьёз. И Россия это понимает и подыгрывает ему, становясь жёстким и решительным, позволяя выйти наружу своему гневу и нервному напряжению. Движения Брагинского быстрые и резкие, темп, который он берёт, заставляет Пруссию извиваться и закусывать губы, чтобы хоть как-то сдерживать рвущиеся наружу стоны боли и удовольствия, сменяющие друг друга с переменной частотой. Ему нравится грубость Ивана. Нравится, как Россия требовательно притягивает его к себе, целуя так жадно, словно это может стать их последним поцелуем, а затем вдруг отталкивает и прижимает лицом к кровати, вбиваясь так быстро и резко, что у Пруссии едва не сыплются искры из глаз. А когда Иван разворачивает его, меняя позу, и заставляет смотреть в горящие похотью аметистовые глаза, Гилберт с нездоровым удовольствием тянется навстречу чуть пухлым, таким же искусанным, как и его собственные, губам, но сильные руки непременно его отталкивают, удерживая в горизонтальном положении. Россия сдавливает шею Байльшмидта, лишая его возможности дышать свободно, игнорируя хрипы прусса и его отчаянные попытки высвободиться, а затем резко убирает руки, с непониманием глядя на собственные пальцы, оставившие на белой коже стремительно краснеющие отметины. Он в ужасе смотрит на часто дышащего Гилберта, который пытается прийти в себя после подобного проявления страсти, а после вдруг подаётся вперёд, с нежностью касаясь отметин губами, словно пытаясь избавиться от них подобным образом. Иван успокаивается, двигаясь теперь плавно и медленно, стараясь не причинить Пруссии ещё больше боли, но не в силах остановиться совсем. Но уже в следующую минуту всё возвращается на круги своя: после едкого комментария Гилберта Иван переворачивает любовника на живот и наваливается на него сверху, зажимая Байльшмидту рот ладонью и двигаясь издевательски быстро, намеренно доводя любовника до исступления точными попаданиями по простате. Подобные манипуляции для Гилберта слишком невыносимы, он кончает, громко выкрикивая имя того, кого так отчаянно стремится ненавидеть, но на кого не может даже злиться. Пруссия чувствует, как после нескольких толчков Россия изливается в него, обессилено падая сверху так, что теперь Гилберту сложно будет выбраться из-под него самостоятельно. Но он и не стремится этого делать, предпочитая провалиться в забытье на некоторое время, пока Брагинский первым не придёт в себя и не слезет с него, устраиваясь рядом, и не притянет к себе, поцеловав в макушку после того, как прусс положит голову ему на грудь, прислушиваясь к биению сердца. И каждый раз, когда они с Иваном лежат на смятой простыне в обнимку, потные и приятно уставшие, Пруссия невольно задаётся вопросом, когда всё стало иначе, в какой момент всё стало настолько серьёзно, что он уже не может представить себе жизнь без России. Когда он стал настолько зависим, настолько одержим этим психом с невинной детской улыбкой? - Прости, я снова сорвался, – тихо произносит Ваня, запуская пальцы в белые волосы и заставляя Пруссию повернуть голову к нему. В глазах России отражается вся гамма испытываемых им чувств, среди которых Байльшмидт с удивлением обнаруживает и страх. Какой же Брагинский всё-таки странный и переменчивый – несколько минут назад он душил своего любовника, а сейчас, с трудом сдерживая слёзы, покрывает его лицо поцелуями и шепчет извинения. За что? Ведь Гилберт сам провоцирует его, раз за разом начиная ссору, выискивая для этого хоть малейший повод и обязательно его находя. Байльшмидт ненавидит себя за такое, но ничего не может с собой поделать. Нежность его раздражает, она непривычна ему точно так же, как и давно осточертевшая русская зима, длящаяся абсурдно долго, как и кажущаяся худшим на свете ядом водка, сильно бьющая в голову уже с первой рюмки, и как сам Брагинский, такой близкий, но в то же время настолько далёкий и непонятный, что хочется задеть его как можно больнее, разозлить, вывести из себя, сделать хоть что-то, что сорвёт с него эту ненавистную всем маску и покажет его настоящего. Гилберт довольно усмехается, притягивая Россию за извечный шарф, и дразняще шепчет в самые губы: - Будет неплохо, если ты будешь так делать почаще.