Сoveted hell

Черновод никогда не радовал своим видом. От одного только серого и хмурого неба над ним, что большую часть времени таковым и было, хотелось впасть в глубокую и беспробудную депрессию. А в последние дни ситуация совсем усугубилась — пропал Нортон Огнев. Бесчисленные поиски ни к чему не приводили. Все следы были настолько хорошо стёрты, что даже проследить узел временной параллели было невозможно, не говоря уже то том, что связать его с определённым местом. Присутствие в замке правительницы лютов никак не изменяло ситуации, а в исключительных случаях ещё больше портило. Постоянная опека любимой внучки, готовность в любой момент начать защищаться от внезапного нападения и напряжённость делали своё дело, лишая её таких нужных нервов и сил. По коридорам то и дело мельтешили слуги, которые были единственным признаком того, что замок ещё не умер. Все остальные обитатели предпочитали запереться в своих комнатах и не высовываться, пока более менее не уляжется суматоха. В дополнении ко всему, обострились отношения Осталы с Эфларой, постоянные мятежи подливали масла в огонь, тем самым распаляя отношения и внутри планеты-близнеца. Сейчас, глубокой ночью, когда не было слышно даже позвякивания посуды, или метения метлы в какой-нибудь зале, Черновод опутывали нити сна, и суматоха сходила на нет. Допоздна в такие моменты засиживались лишь двое: вышеупомянутая Нерейва и Миракл. И если Чёрная Королева подолгу разбиралась с накопившимися бумагами и писала письма Мендейре с распоряжениями, то зодчий, если можно так выразиться, боролся с бессонницей. Вечерами он запирался в своей комнате и так надирался, что под утро в помещение было до невозможности накурено и отвратительно пахло смешанными ароматами разного алкоголя. Как бедолага ещё с циррозом не слёг, затруднилась ответить даже девушка-лекарь, которая по первому зову слуг мчалась из лазарета прямиком к непутёвому зодчему. И все диву давались, с чего бы организовывать ему такие попойки, кроме всё той же Нерейвы и, частично, Василисы. Королева, как и её внучка отчасти догадывалась о причине столь тяжкого состояния, но предпочитала пока что молчать. Пока что…

***

Вот в один из таких очередных вечеров, когда комната уже как полчаса заперта, а коньяк разлит в гранёный стакан, Миракл чего-то ждёт. Он понятия не имеет, что должно случиться, но всеми фибрами души чувствует нечто важное. Отпивает немного из стакана и ставит его обратно на посеребренный поднос, отводит взгляд к открытому окну. Не выдержав бездействия, встаёт и опирается локтями о подоконник, любуется безоблачным небом, что украшено мириадами звёзд. В какой-то момент тишины разрывает тяжкий вздох, словно рёбра всё время находилась под чем-то тяжелым и сейчас оно исчезло, позволяя вздохнуть полной грудью, чуть ссутулиться. Этот простой жест даёт столько чувства свободы, что он не выдерживает, скулит сквозь плотно сжатые зубы и зажмуривается до ряби в глазах. Это кажется ему неправильным, слишком запрещённым и в то же время не может с собой поделать ровным счётом ничего. Стук. Сначала ему кажется, что стучит в висках, громко и с неким нетерпением, но когда открывает глаза понимает, что кто-то тарабанит в дверь. Нехотя идёт к противоположному концу комнаты, попутно приводя растрепавшуюся причёску в порядок. Чувство чего-то важного не покидает его истерзанное сердце, словно от того — откроет он дверь или пошлёт всех к чертям — зависит всё. Ключ прокручивается в замку дважды, металлическая щеколда отъезжает в сторону и, только после поворота ручки, дверь открывается. На пороге стоит запыхавшаяся Василиса. Её глаза расширены от непонятного удивления, а два низких хвостика слегка ослабли, став вовсе не такими симметричными, как несколько минут назад. Что-то щёлкает. Резко, звонко и, похоже, только в мыслях у мужчины. Он без слов смотрит на девочку и чувствует щелчок раз, но только после него по телу уже разбегаются маленькие змейки электрических разрядов по всему телу, а сердце пропускает несколько ударов. Зодчий понимает всё только от одного взгляда и срывается с места, оставляет позади себя улыбающуюся девочку и нараспашку открытую комнату. Его сейчас это мало волнует. Чем ближе он к лазарету, тем сильнее начинает биться сердце, настолько сильно разгоняя кровь по венам, что в висках уже реально стучит, но он не останавливается, не сейчас. Когда впереди виднеется открытая комната, откуда льётся равномерный белый свет, он немного замедляется. Туда-сюда мельтешат слуги, около самого входа стоит Чёрная Королева и куда-то сосредоточенно смотрит, и лишь когда Миракл хочет подойти к белой ширме, протягивает руку, преграждая ему путь, останавливая. Хочется огрызнуться, бросить что-то колкое, чтоб ему не мешали, но он держит себя в руках, лишь непонимающе смотрит на женщину. — Лучше не стоит. Подожди, когда он поправится, — это всё, что она говорит и просто убирает руку, позволяя выбрать, как поступить. — Я просто посмотрю, — бормочет в ответ часовщик. Ему действительно будет достаточно лишь взглянуть, самому узнать, насколько сильны повреждения. Просто мельком посмотреть… Он отодвигает в сторону белое стерильное полотно, так и замирает неподвижной статуей, исследуя испачканное в копоти, грязи и крови тело, которое спешно отмывают и спешат перебинтовать. Глаза закрыты, но видно, что грудная клетка слабо поднимается. Он томно выдыхает второй раз за ночь, но на этот раз с неким облегчением. Живой. От этого простого слова в уголках глаз застывают непрошеные слёзы, и к горлу подкатывает ком. Хочется прямо здесь, никого не стесняясь, упасть на колени и благодарить все высшие силы, что существуют в мире за то, что он жив. Но вместо этого Миракл просто разворачивается и уже более спокойно идёт по коридору в свою комнату, не оглядываясь. Женщине удаётся заметить мимолётную улыбку, и от этого ей самой становится легче. И сын вернулся, хотя она не была уверена, радоваться ли ей этому, и одним единственным спивающимся бедолагой будет меньше. В последующие дни всё протекает более, чем спокойно. Замок возвращается к жизни, вбивается в прежнее русло и хоть немного наполняется красками. Словно от черствого мужчины в лазарете зависело его состояние. Меж слуг пошёл слушок, словно Черновод взаправду живой и реагирует на состояние своего хозяина, но дальше, чем очередная утренняя кухарская байка это не зашло. Кстати, с таким же успехом обсуждались возобновившиеся уроки дочки Нортона-старшего. Говорили о том, как у девочки всё хорошо получалось, как она замечательно держится, несмотря на всё то, что происходило в последние дни. Темы для разговоров были самые разные, от мимолётных инцидентов, до ругани, доносящейся из лазарета между Королевой лютов и её сыном. Не обсуждались из всего этого только две: поведение гостившего в замке зодчего и смерть Белой Королевы. И если второе было под запретом, чтоб не навредить и без того больному Огневу, то от первого недоумевали, изредка перешёптывались, но в основном оставались при своём мнении. И ведь действительно, поведение Миракла беспокоило пожалуй каждого, кроме него самого и его друга. Сначала закрывался у себя, под утро находясь в абсолютно невменяемом состоянии, потом словно второй раз родился и начал вновь проводить уроки с Василисой, при чём с удвоенным энтузиазмом. А по ночам уже запирался не у себя. Как только часы били начало десятого часа ночи, он шёл в донельзя белую палату и всю ночь проводил с бежавшим пленником, позволяя девушке-медику наконец-то отдохнуть. По крайней мере, именно под таким предлогом он и приходил.

***

Зодчий сидит на неудобном стуле, с жесткой спинкой и грубыми подлокотниками, но не жалуется. Просто сидит и охраняет спокойный сон своего возлюбленного друга, даже не замечая летящие часы. Обычно Нортон, который уже порядком в норме и вполне может самостоятельно передвигаться, но его до сих пор держат здесь, не просыпался ночью, но сегодня похоже решил сделать исключение. Он лишь немного открывает глаза, лениво осматривая комнату, задерживает взгляд на застывшем мужчине. Тот сидит, сгорбившись, опирается рукой на подлокотник и придерживает ею голову, витая в своих мыслях. Если бы не шорох одеяла и некоторые движения слева, он бы так и продолжил сидеть, но боковым зрением всё это замечает, невольно вздрагивает. Они устало смотрят друг на друга, слегка улыбаясь, словно не виделись множество лет. — И чем я обязан в столь поздний час тебе? — в шуточной манере интересуется Огнев, чему невольно радуется брюнет. Только с ним он может быть таким свободным в своём поведении. — Да так, друг мой, задумался и не заметил, как время летит, — разводит собеседник руки в стороны, сочиняя на ходу столь правдивую байку. Уже хочет спросить, не нужно ли ему что-нибудь, но натыкается на скучающий взгляд. — Что-то не так? — не этот вопрос он хотел задать, но терпеливо ждёт ответ. — Где сейчас Лисса? С ней всё хорошо? — как-то спокойно спрашивает Нортон, на что Миракл сразу же даёт положительный ответ и осекается. — «Что я только что сказал?! Чёрт, надо как-то выкручиваться. Если я исправлюсь, будет только хуже… Чёртчёртчёрт, зачем я это ляпнул!!!???» — хаотично крутилось у него в мыслях. Испуг мощной волной захватил его, от возросшего напряжение руки невольно сжались в кулаки, а взгляд бегал по белому помещению, лишь бы не натыкаться на своего друга. — Она… сейчас в Чародоле и… — В Чародоле на поле Старочасов? — заканчивает за него блондин, но что зодчий недоуменно оборачивается к нему. — Всё в порядке, я уже догадывался, что Елена не побрезговала возможностью… — сейчас его голос был холоднее льда. То ли он действительно плевать хотел, что случилось с Белой Королевой и просто спросил, чтоб подтвердить свои догадки, то ли слишком хорошо скрывал эмоции. — Ты можешь идти. И он ушёл, умчался, испарился, называйте как хотите, но из лазарета он ретировался как можно быстрее. И даже не от последних слов Огнева, сколько от своей жгучей и терзающей ревности, что ядовитой змеёй сжимала сердце в стальных кольцах боли. Вместе с ревностью пришёл и гнев. Желание разбить что-нибудь на своём пути было жутко невыносимым, а кулаки чесались всё больше с каждый шагом. Когда это уже стало невыносимым, он хорошенько так разодрал костяшки на руке о ближайшую стену и, даже не обращая внимания на стекающую по ладони кровь, направлялся дальше к своей комнате. Желание напиться было настолько огромным, что противиться не было смысла.

***

Когда под утро ты уже успел распрощаться с бутылкой виски, пусть и немного протрезветь, тебя даже не будет удивлять то, что дверь, находящаяся на щеколде и при этом запертая на ключ, открылась, и в комнату входит Нортон. Он слегка хмурится скорее от всё ещё ноющей боли в боку, что не прошла до конца после ранения, чем от «проспиртованной» комнаты друга. Делает несколько шагов в его сторону и усаживается рядом прямо на пол подле камина, ничего не говоря. И вот именно сейчас всё замирает. Словно действительно жизнь покидает всё вокруг и двигаться остаётся способно только пламя в камине. Они оба смотрят на него неотрывно, надеясь найти в нём хоть какие-то ответы, и даже понимая всю нелепость этого, остаются неподвижны. Приваливаются друг к другу плечами, ощущая друг от друга больше тепла, чем от одной из четырёх стихий. Они слишком близко, непозволительно для данного момента. И плевать, что раньше это воспринималось нормально. Здесь, сейчас, в этом проклятом замке и этой пропахшей алкоголем комнате происходило что-то по их мнению неправильное, но тем не менее манящее. Оба чувствовали, что так — правильно. — Ты действительно приревновал? — напрямую спрашивает блондин и вновь замирает. Не оборачивается, не дергается, никаких движении вообще. Даже не моргает. А Миракл молчит, напрягается сильнее, и тут уже хмельной разум частично возвращает себе способность трезво рассуждать, все мысли выстраиваются в ровном порядке, и хаос затихает. Он так же не двигается, но глаза отводит в сторону. — То, что я видел на твоём лице перед уходом, действительно была ревность? — уточняет Огнев и уже поворачивается к зодчему, чем привлекает его внимание. Их лица друг напротив друга, взгляды вновь встречаются, как в лазарете ночью, с небольшим лишь различием в том, что на этот раз Нортон что-то ищет там, внутри зеркал серебристо-стальной души, словно ответ могут дать только они. А часовщик напротив нервничает, старательно обдумывает каждое слово и в самом конце плюёт на всё, ссылается на не выветрившийся из головы хмель и поддаётся вперёд, целуя сухие губы своими, с привкусом виски. Теперь уже настаёт очередь блондина замереть не шевелясь, с приоткрытым ртом, куда сразу проникает юркий язык. Осознание происходящего приходит только когда горячая рука ложится на его затылок, подвигая ближе к себе. Поначалу это кажется безумием, и даже когда он перехватывает инициативу, закрывая при этом глаза от наслаждения, здравый смысл не прекращает пищать где-то на задворках разума. И мужчина действительно хочет прислушаться к нему, прекратить всё это, встать и уйти, но в какой-то момент просто чувствует удары. Кончиками пальцев, что лежал на груди зодчего, он чувствует гулкое сердцебиение мужчины, и это заставляет его ещё больше поддаться страсти. Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. Они сидят, соприкоснувшись лбами, глаза в глаза, чувствуют общее дыхание на своих губах. С треском дров в костре смешивается такое тихое, еле слышимое «я тебя люблю», от которого пьянит сильнее, чем от спиртного и становится ещё жарче в комнате. Ответа нет. Нет больше ничего, и от этого становится как-то грустно, даже не больно. Оба садятся так, словно ничего не было, и когда Миракл уже готов завыть от безысходности, его ладонь переплетается с ладонью Нортона. Брюнет смотрит на него, читает в буквальном смысле, а когда понимает, что просто нужно время, сжимает руку крепче в своей. Он готов подождать и даже пережить ад, если это потребуется.