Зажигая звезды

POV: Лева

Я стою, обратив лицо к темным небесам. На прикрытые глаза нежно опускаются снежинки, мгновенно тая. Их холодные прикосновения ощутимы всего пару мгновений. Открываю глаза, смотрю вперед. Скопившийся растаявший снег чертит дорожки по щекам, словно слезы. Странное ощущение. Нелепо вытираю влагу, размазывая ее по лицу замерзшими руками. Дует ветер. Где-то вдалеке слышен звон разбитого стекла. Смех. Продолжаю свой бесцельный путь по пустому городу, который лишь притворяется таковым. В окнах домов горит свет, внутри – люди, занятые подготовкой к празднику. На кухнях режут салаты, в гостиных наряжают елки и накрывают столы, в спальнях в спешке пакуют последние подарки. Здорово, наверное, когда есть с кем встретить Новый год. Поэтому, наушники в уши – и вперед, в ночь. Лишь бы не сидеть на месте в тупом одиночестве. Интересно, сколько я уже так шатаюсь? Час, два? По ощущениям сейчас часов десять вечера, хотя, возможно, больше. Я совсем потерялся во времени. На улице слишком холодно, чтобы задрать левый рукав моей джинсовой куртки, свитера и рубашки, чтобы посмотреть на часы. Поэтому я выбираю путь неизвестности. Так даже интереснее. В задумчивости забредаю в мне совершенно незнакомый двор. На кассете кончилась песня, и я слышу, как шумной толпой в подъезд заходит компания моих сверстников. Невольно останавливаюсь, разглядывая их: высокие, громкие, нарядные. Чувствую себя зрителем какой-то закрученной новогодней трагикомедии. Словно чужими глазами смотрю. В голове пытаюсь перечислить людей, с которыми теоретически мог так же идти по улице в преддверии праздника, отдыхая душой и телом: мне пятнадцать, я трудный подросток и мой список пуст. Тяжко вздыхая, провожаю взглядом последнего парня, забегающего в подъезд с каким-то пакетом. Дверь за ним громко хлопает, и меня вновь окутывает дивная, глухая тишина. Если прислушаться, то можно уловить едва различимый гул сотен голосов, идущий из-за стен квартир. Вместо этого я щелкаю кнопкой, включаю новый трек и выхожу из двора на улицу. Внезапно в голове все-таки всплывает образ человека, с которым мы (опять-таки лишь теоретически) могли бы подружиться: Саша Уман, с которым я познакомился пару недель назад в «Ронде». Помнится, как раз тогда театр искал что-нибудь новенькое для постановки, а он тут как тут: с гитарой наперевес, совсем взрослый – ему уже семнадцать, с ворохом песен собственного сочинения за пазухой. Ребята помладше подходили к нему перекинуться парой фраз или же потрогать струны гитары, которая всех буквально очаровала. И я подошел. У меня была в тот день с собой тетрадка стихов собственного сочинения, которые требовали критики. Разумеется, ни преподавателям, ни родителям я показать подобное не мог, а вот Шура (как он настойчиво просил себя звать) вполне подходил. Если честно, поначалу этот человек меня напугал. Он казался таким грубым и неотесанным, дерзким и критичным, что я сто раз пожалел, что пихнул ему одно из своих сочинений: я наблюдал за выражением его лица, пока он читал, и, о боже, я был готов провалиться на месте от стыда. Дочитав, Шура не засмеялся, чего я ожидал больше всего, - он улыбнулся, вручил мне тетрадь обратно и … похвалил. За ним такого не водилось. Да, этот человек – первый за всю мою жизнь, между прочим – отнесся ко мне серьезно. И меня это сразило наповал. Жаль, для него, такого интересного, загадочного и умного я всего лишь пятнадцатилетний ребенок, скучный и асоциальный. И я иду вдоль пустынной трассы, положив руки в карманы. Я сейчас слишком далеко от дома, чтобы повернуть назад. Поэтому я иду вперед, куда глаза глядят. И вообще не думаю о будущем, даже самом ближайшем. Тут я замечаю, что слева от меня уже какое-то время едет машина. Вновь вынимаю наушники, но не останавливаюсь. Из длинной черной «бээмвэхи» слышна громкая музыка – мотив кутежа и опасных ночей, поездок и пьяной дружбы. В общем, всего того, чего мне еще пережить не доводилось. Машина тормозит, я вместе с ней. Передняя пассажирская дверь распахивается, и я вижу парня из своей школы. Он на год старше, но уже успел отрастить себе внушительные бакенбарды. Он приветственно машет рукой: - Эй! Давай с нами! Чего шатаешься один? Больше народу – веселее! Полезай в машину, мы к Проколотому едем! Не ломайся как девчонка, как там тебя… Эй, зелень. Я к тебе обращаюсь. – С этими словами он вылезает из машины, давая увидеть своих спутников. За рулем, на заднем сидении – в общей сумме человек десять – ребята из старших классов нашей школы. Всех знаю в лицо, ни одного по имени. И с чего бы им меня звать? И кто такой … Проколотый? Делаю шаг навстречу парню с бакенбардами: - Что вы хотите от меня? - Эй, ты че? Зовем тебя великодушно, а он еще огрызается. Не наглей, браток. Поедешь или нет? – тут я замечаю пьяные нотки в его голосе, и ситуация немного проясняется. Уже хочу по-быстрому свалить куда подальше, но что-то разворачивает весь мой здравый смысл задом наперед, так что я делаю еще пару шагов, втискиваюсь на заднее сиденье и захлопываю дверь за собой. А, была, не была! Мне терять нечего. Вскоре хлопает и передняя дверь. Мы трогаемся. Вокруг слышатся одобрительные возгласы, кто-то хлопает меня по плечу. Здравая часть моего сознания верещит, что мне немедленно надо выметаться из этой чертовой машины, а вот часть, которая всю жизнь пускала слюни на различные тусовки пригвождает меня к сиденью и заставляет расплываться мой рот в довольной ухмылке. Мы едем. Спустя минут двадцать машина тормозит в абсолютно незнакомом мне дворе, я с трудом выпадаю из этой жаркой пахнущей алкоголем людской клоаки на свежий морозный воздух. Разминаю ноги, как в руки мне попадает что-то массивное и тяжелое. - На, шкет, неси. Только осторожно, не раскоцай! – парень с бакенбардами всучивает мне нечто прямоугольное, черное и большое. Похоже на какой-то чемодан, только очень необычной формы. Обхватываю свою ношу обеими руками и киваю в знак понимания. Процессия, нагруженная кто чем – едой в целлофановых пакетах, мешками с чем-то неизвестным, деревянными ящиками с пивом и так далее – в быстром порядке продвигается к подъезду. На пятый этаж мы попадаем не скоро, ибо идти приходится по лестнице, а народу немало и каждый считает своим долгом хоть раз остановиться отдохнуть и перебрать всех чертей поименно. Делая последний шаг по последнему лестничному пролету последней ступеньки последнего этажа, я внезапно спотыкаюсь и роняю кофр себе под ноги. Кажется, грохот поднимается страшный, но никто не оборачивается: ему не удалось заглушить всего того ора, что производит толпа навеселе. Стыдливо поднимаю свою ношу и переступаю порог темной квартиры, внезапно нарисовавшейся прямо передо мной. В нос ударяет сладкий запах дыма, а в глазах начинается резь. Дверь во внешний мир со звяканьем ключей захлопывается, я ставлю чемодан у стены и, следуя примеру, снимаю куртку, оставаясь в уличных ботинках. Ребята по очереди проходят по коридору куда-то вглубь квартиры, туда, где горит свет. Вскоре и я достигаю сего места, которое оказывается сверхзадымленной кухней. Вокруг слышатся смех, разговоры о том, о сем. Здесь, помимо нашей компании, уже находится человек десять, не меньше. Маленькая кухонка явно не выдерживает такой концентрации народа. Из-за спин я вижу краешек стола – центр всеобщего внимания. В его главе сидит кто-то, правую руку которого я иногда вижу, когда он начинает ею жестикулировать. Видимо, это и есть хозяин квартиры, Проколотый. - Так, ребят. – Звучит его низкий голос, который смутно кажется мне знакомым. – Давайте все скооперируйте свои действия, режьте … салат… и все марш в гостиную, а то как селедки в банке. От этой фразы внутри становится куда спокойней: кажется, я попал во вполне адекватное место, где на праздник пытаются приготовить еды, а еще, наверное, смотрят Иронию судьбы и ждут прямое включение из Москвы ради боя курантов. Мысли о том, что я все-таки в каком-то страшном притоне возвращаются в мою девственную голову, когда до меня доходит значение слова «салат»: я замечаю аккуратненькие горочки чего-то белого, скрупулезно смахиваемые в какие-то особые трубочки каждым, кто подходит к столу. Меня начинает мутить. Оглядываюсь по сторонам, провожу взглядом по полкам и шкафам: куда ни взгляни – бутылки с алкоголем, еще неоткрытые. С одной стороны мне страшно, а с другой весело: все-таки настоящая взрослая тусня намечается. И я так горд, что меня взяли, как равного! Предусмотрительно пячусь к выходу, дабы сразу попасть в гостиную, как внезапно наступает почти идеальная тишина и все тот же низкий голос говорит: - Что? Кого привели? Зачем нам шпана из восьмого класса? – на этом замолкают все и вся. Народ расступается. Я понимаю, что речь обо мне. Отступаю назад, спина находит стену. Смотрю в пол и чувствую, как краснеют кончики моих ушей от этого болезненного внезапного внимания к моей персоне. Кто-то напыщенно развязно говорит «Да ладно, так ж веселее…», но фраза так и остается висеть в воздухе. Свет меркнет – прямо передо мной кто-то встает, загородив единственную лампу в комнате. Рука опускается на мое плечо. В предчувствии скорой гибели, я поднимаю голову, чтобы посмотреть своей смерти в глаза и вижу… Шуру, непонимание на лице которого мгновенно сменяется удивлением. Внутри меня бушуют смешанные чувства: мне радостно, что загадочный хозяин оказался мне знакомым человеком – думаю, теперь-то он точно не выдворит меня, с другой стороны, я осознаю, что сейчас Шура пребывает как нельзя в более яром проявлении своего грубого амплуа рокера, которое так пугает народ и так его манит. Он на самом деле может выкинуть что угодно. Вопреки любым ожиданиям я слышу: - А, Левушка, это ты! Ну, народ, поприветствуйте нового члена нашего коллектива. Егор Бортник, стихотворец, он же Левчик! – и у меня отлегает от сердца, но ненадолго. Вокруг слышатся смешки, и я понимаю, что сказано было это весьма саркастически. Тем не менее, Шура улыбается, глядя мне в глаза, и я улыбаюсь ему в ответ, даже потому, что просто не могу устоять. Я немного не понимаю, что происходит. Гости, видимо, принимают речь Шуры за чистую монету, и вокруг начинают раздаваться звуки одобрения всех видов. От сердца у меня отлегает вновь, и на этот раз уже куда более основательно. Спустя мгновение все благополучно обо мне забывают и, разобрав все бутылки до единой, направляются в гостиную. Несомый потоком, я также попадаю в нее. Занимаю позицию у балкона, наблюдая за соседними домами. В гостиной тоже достаточно тесно, так что меня то и дело пихают в спину. Это уже начинает выводить из себя. В то самое мгновение, как я в ярости поворачиваюсь к очередному танцующему телу, чтобы высказать все, что я думаю по его поводу и поводу всей этой вечеринки, с кухни раздается душераздирающий звон часов. Кто-то кричит «УРААА», но на него шикают и объясняют, что это лишь одиннадцать пробило. До Нового года – еще один час. В середину комнаты выходит Шура, таща за собой высокий барный стул. Сев на него, он говорит: - Ну что, споем? Вы же взяли мою гитару? Мгновенно из толпы выплывает черный неуклюжий кофр, что я так злополучно тащил все этажи. Пока Шура возится с хитрым замочком, народ, словно по команде, садится вокруг него на пол. Тут, будто в замедленной съемке я вижу, как Шура, наконец, распахивает крышку чемодана. Он достает гитару. Кофр медленно-медленно сползает с его колен, с глухим стуком ударившись о ковер. Еще медленнее Шура вскакивает со стула, лицо его в шокированном выражении, глаза горят. Гриф гитары безжизненно повис на струнах: он надломлен в самом основании. Словно из-за какой-то пелены я слышу севший голос: - Кто? Кто сделал это? Как это получилось? – столько отчаяния. Народ сидит тихо, не шевелясь и не дыша. Я в ужасе вжимаю голову в плечи настолько, что шея начинает болеть. Тянутся и тянутся длинные мучительные секунды. Никто так и не вспоминает, что злосчастную гитару нес я. Кажется, беда миновала. Шура в ярости плюет куда-то в сторону, сует безжизненный инструмент обратно и направляется прочь в кухню. Затем возвращается, уже с пустыми руками, небрежно включает телевизор, желает всем хорошо повеселиться и вновь исчезает в дверном проеме. Народ себя долго ждать не заставляет. Вокруг творится настоящий хаос, когда вдруг сзади меня кто-то обнимает за плечи. Резко поворачиваюсь и вижу перед собой девушку, которая всем своим внешним видом показывает, как ей весело. Она говорит, склоняясь с каждым словом все ближе к моему лицу: - Кто тут такой маленький? Тебе же лет пятнадцать, да? Как же ты сюда попал, бедненький? – последнее слово она словно выплевывает. – Ну, ничего. Хочешь сегодня стать чуток постарше? Возможно, концентрация алкогольных паров в воздухе дает о себе знать, но я, не понимая, что она имеет в виду, киваю на всякий случай. Девица расплывается в хищной улыбке, цепко хватает меня за руку и ведет к двери, которую я раньше не замечал. Впихнув меня внутрь комнаты, она толкает меня в грудь, и падаю во что-то мягкое: это кровать. И тут до меня внезапно доходит, что же она имела ввиду. Пулей вылетаю из спальни, хлопнув за собой дверью. Ну уж нет, спасибо, не стоит. Изнутри слышится истеричное «КУДААА?!», следом за мной выбегает сама искусительница. Ее глаза горят. Мигом сзади меня образуются три бравых парня, пришедших на помощь несчастной. Начинаются наезды, мол, почем нашу Лерочку обижаешь? В который раз уже готовый к смерти, я не знаю, что ответить и лишь беспомощно мотаю головой: не стану же я сейчас всем им рассказывать, как она пыталась лиши… затащить меня в постель. Неожиданно рядом со мной возникает Шура, он устало подходит к «Лерочке», тихо что-то говорит ей на ухо, на что она обиженно кивает и надувает губы. Шура делает знак рукой, и парни расходятся кто куда, а он сам теперь подходит ко мне и тихо говорит, смотря куда-то вбок: - Если хочешь, можешь идти. Если тебе тут совсем херово с нами. Или же веселись, Левчик. Такая возможность не каждый день выпадает. На, затянись и потанцуй со всеми. С этими словами он протягивает мне уже зажженную самокрутку. Я несмело принимаю ее, вдыхаю дым и меня мгновенно пробирает на ха-ха. Расслабленный, я благодарно киваю Шурочке – такому хорошему и красивому, иду к ребятам, которые стали такими родными за эти полтора часа. Более того – я внезапно осознаю, как я люблю весь мир! Тут я вижу, как все мои новые самые лучшие на свете друзья смотрят в одну сторону. Далее мы все слышим бой курантов, от которого со мной случается настоящая истерика: давно ничего смешнее не слыхал. Согнувшись в три погибели, я вместе со всеми кричу «Ура», заползаю куда-то за спинку дивана и обхватываю голову коленями. На смену смеху и безудержному веселью приходит какое-то едва не полуобморочное состояние. Я сижу, пытаясь справиться с собственным организмом. В ушах шумит, а лоб покрывается испариной. Кажется, я задремал. Открываю глаза, вылезаю из своего укрытия: нетвердые ноги с трудом держат меня. Оглядываюсь по сторонам и наблюдаю картину, сродни с полем боя: весь пол усеян телами. Спящими, пьяными вхламину. Обнимать-целовать их желания уже нет, так что я диагностирую у себя полную трезвость и веду свое тело на кухню. Там горит свет и должна быть спасительная влага: я умираю от жажды. За столом, развернувшись к окну и подперев голову рукой, сидит Шура. Кажется, он о чем-то очень глубоко задумался. Отражение в окне потерянно глядит куда-то вдаль, в глазах - … печаль? С чего бы это. - Шур, а где воды попить можно? Мне нехорошо. Он не реагирует, поэтому я сажусь рядом, трогая его за плечо. Наконец, он выходит из оцепенения. - А, Левчик, это ты? А что ребят не слышно? Смотрю ему в глаза: передо мной словно другой человек, нежели был еще час назад. Такое ощущение, будто кто-то переключил канал на телевизоре. В его взгляде читается столько боли, столько какой-то безысходности. Передо мной сидит не тот парень, что внушает благоговейный страх одним своим видом и эпатажным поведением. Его большие темные глаза смотрят куда-то вглубь меня, словно наши души ведут немой диалог. - Аа… Там все уснули. Я просто воды попить хотел. Шура молча машет рукой в сторону, указывая на графин, который я не заметил. Встаю, наливаю себе, наконец, водички. Пью. Невероятно вкусно, особенно, когда внутри такой сушняк. Поворачиваюсь, чтобы поблагодарить Шуру, и напарываюсь на этот его чарующий взгляд: он смотрит мне в глаза без тени смущения. В воздухе повисает очень неловкая пауза, которую мне, во что бы то ни стало, надо разбавить. - Веселая… тусовка, Шур. У тебя столько друзей. – Провально. Шура продолжает молча глядеть, не отводя взгляд ни на мгновение. - А почему ты тут один сидишь? Шура все еще играет в молчанку, а я начинаю нервничать. - Что-то не так? Я что-то не так сделал? На это Шура ухмыляется краешком рта, отворачивается обратно к окну и говорит: - Мне надоело, как люди относятся ко мне. Словно я Бог. Или Дьявол. Проколотый. – он усмехается, трогая круглую металлическую серьгу под нижней губой. – Вот ты, Левчик, скажи: ты меня боишься? Я в небольшом шоке от неестественности ситуации пожимаю плечами, хотя Шура вряд ли видит это. - Боишься. Потому что я старше. Знал бы ты, как мне одиноко, среди всего этого … сброда. С которым из общих тем – лишь музыка и жажда движения, да и то лишь только в отдельных моментах. Сброда, который думает лишь о бухле, сигаретах. Который не видит ничего дальше своего носа… Фу. А ты не такой. Я вижу. Так почему ты сегодня тут? Не знаю, что ответить на этот скорее риторический вопрос, поэтому говорю то, что первое приходит на ум: - Так давай поговорим о музыке, о природе, о книгах? Я могу. Не грусти, Шур. Все будет … хорошо. Мне ужасно хочется поддержать его, но выходит как-то жалко. Шура вызывает во мне одним своим присутствием целую волну эмоций: это уважение, понимание и что-то еще, особенное… Это - желание заботиться о нем. Очень непонятное, щемящее грудь. - О природе, книгах? С чего ты взял, что все будет хорошо? Опять не знаю, что ответить, поэтому выпаливаю на одном дыхании: - Это я сломал твою гитару. Уронил на лестнице. Шура печально усмехается, кладет ладонь на стул рядом с собой и тихо говорит примирительным тоном: - Я знаю, Левчик. Ничего страшного. Иди ко мне, садись рядом. Последняя фраза звучит так тепло и по-домашнему, что я невольно таю и подсаживаюсь за стол. Шура выуживает откуда-то неначатую бутылку, и я осознаю, как адски мне хочется сейчас выпить. Если честно, далее я помню все весьма фрагментарно. Диалог наш был полон философии, открытости и явно пах слиянием душ. Сначала мы говорили о музыке, о гитарах, рассветах и школе, о фильмах и проблемах с родителями. Шура раскрывался мне, а я – ему, словно мы знаем друг друга уже тысячу лет. У меня никогда ни с кем такого не было, клянусь. Кажется, между нами существует бесконечность плюс одна общая тема, которую мы можем обсуждать, делясь самым сокровенным. Далее я помню все еще хуже. Да, помню, как мы идем куда-то по коридору в другую часть квартиры. А вот дальше я не помню ни-че-го. *** Все залито красным маревом. Я с трудом открываю глаза, свет так и бьет по ним. На миг весь мир вокруг меня представляет из себя одно расплывчатое пятно, но я моргаю пару раз, и он обретает четкие формы. Ловлю фокус: я лежу в небольшой светлой комнате, увешанной постерами. На плече у меня, зарывшись в собственные волосы, мирно спят. Я аккуратно убираю рыжие длинные прядки с лица спящего и улыбаюсь, вглядываясь в длинные светлые ресницы, которые слегка подрагивают. Нет, меня совершенно не смущает то, что сейчас происходит. Я любуюсь его красотой и мне кажется, что я самый счастливый человек в мире. В эту ночь я, наконец, обрел друга. Или кого-то больше?