Часть 1
5 января 2017 г., 19:18
Примечания:
Давайте улыбаться чаще~
Beyonce – XO Jaymes Young – Northern Lights
Всматриваясь в иссиня-чёрное полотно, усыпанное мириадами искрящихся кристаллов, прямо над головой, вслушиваясь в тихий тон голоса, успокаивающий своей глубиной и размеренностью, он чувствует, как тело постепенно заполняет тёплая патока. Умиротворение зарождается где-то в животе, а следом разливается, мягкими волнами заполняя каждый сосуд... останавливается на подушечках тонких пальцев, что неловко перебирают ворс пушистого ковра, и оседает на чувствительных клетках с приятной мягкостью. —...мне кажется, она очень красивая... За окном крупными хлопьями валит снег. Парень думает, что выйди он сейчас на улицу, босой, в рубахе и домашних хлопковых штанах, то его засыпало бы не снегом - ватой. И он бы согрелся там намного сильнее, чем возле горячих языков пламени. Укутался бы, словно тёплым пледом, и спрятался от всего мира, уснув в обволакивающем спокойствии, под тихие колыбельные басовитого голоса. —...целуется так шикарно. Я каждый раз с ума схожу... Считая глазами созвездия, он утопает в плавящем тембре. Одурманенный парящей лёгкостью тела, улыбается совсем глупо, пьяно. Сэхун чувствует себя самым счастливым человеком на всём белом свете. — Слышишь меня, Сэхуна~? — Да, Чанёль. — Я думаю, я люблю её. Резкость слуха восстанавливается моментально. — Что? — Мне кажется, я влюбился. Сэхун вздрагивает, ощущая внезапно ударившее в голову осознание. В следующую секунду патока внутри сгорает, безжалостно обжигая органы. — Вы знакомы всего ничего, Чанёль. — Но я только посмотрю на неё, как внутри всё переворачивается. — Это первое впечатление. Тебе не стоит воспринимать это настолько серьёзно. Когда ты остынешь и привыкнешь к ней, то сможешь говорить о своих чувствах. — Почему я обязательно должен остыть к ней? — Потому что мы любим не всех, кого целуем. Ты сейчас в том возрасте, когда любая симпатия может быть воспринята как любовь. Так что лучше не засоряй себе мозг. — В каком я к чёрту возрасте, Сэхун?! Ты младше меня на два года, а рассуждаешь, как старый хрыч, - голос теряет всякое спокойствие. Парень негодует, и Сэхуну не составляет труда представить зло сведённые брови, глубокую морщинку на переносице и мечущие молнии глаза. — Чтобы понять простые истины мне не нужно родиться на несколько лет позже. Я просто трезво смотрю на ситуацию и оцениваю её со стороны. — Ох, ну спасибо. Конечно, чего я ещё мог ожидать от О Сэхуна. Для него же снизойти до чувств простого люда равносильно вечному позору. Недовольное бормотание сопровождается резкими скрипами кровати, на которой старший также недовольно ворочается. Только уткнувшись носом в стену, Пак, наконец, замолкает, сменяя ворчание сердитым пыхтением. — Напомни, почему ты мой лучший друг? — Не будь меня, ты б творил одну херню. — Терпеть тебя не могу. — И я тебя. Над затухающими угольками всё ещё отчаянно сверкают искры и сознание мысленно выдыхает, пытаясь поддержать их угасающую жизнь.***
Сэхун не помнит, когда это началось, но точно знает, что (пытаться) вправлять Чанёлю мозги стало его постоянным хобби. Беспечность и легкомысленность Пака иногда поражали до отчаянно трепещущих в черепной коробке здравых мыслей обычно бесстрастного О. И хоть после шести лет, проведённых в тесном чанёлевском обществе, никак не реагируешь уже, когда под утро в твою спальню врываются через окно и, тормоша твоё полусознательное тело, умоляют помочь перекрасить волосы в красный, - Пак всё равно умудряется удивить; продолжает поражать своей безграничной фантазией и лёгким идиотизмом (по мнению Сэхуна намного более большим, чем просто лёгким, что он иногда не стесняется огласить). И Сэхун не раз задавался вопросом: а на кой, собственно, чёрт ему нужно это ходячее недоразумение, и что же его, Сэхуна, так держит – ведь держит же? Но когда он изо всех сил перебирает ногами на педалях дряхленького велосипеда, в попытке не отставать от парня, что-то громко горланящего об «ужасно красивом ночном небе за городом» и, кажется, просто не способном исчерпать всю свою энергию, то возможность верно выстраивать логические цепочки разом пропадает, как и само желание задумываться хоть о чём-то серьёзном и «важном». А уже потом, падая без сил на холодную траву огромного поля, он поднимает глаза к небу и видит ту самую бескрайнюю красоту; до боли в лёгких вдыхает чистый воздух и ощущает, как в груди щемит от чувства свободы и полного удовлетворения. Ответ находится в тот момент: сколько бы О не бесился от очередной выходки, сколько бы не пытался отговорить от новой «бредовой» идеи, сколько бы нервных клеток не сгорало от пережитого в приключениях стресса – не будь в его жизни Башни – в ней не было бы красок, не было бы самой жизни.***
Когда Чанёль тянул за руку слабо сопротивляющегося, но без остановки ворчащего себе под нос, заспанного парня, он уже представлял, как же изменится в лице О, стоит ему увидеть приготовленное. Наспех укутанный в огромный вязанный шарф и еле выглядывающий из накинутой ярко-зелёной чанёлевской куртки, он сетовал сначала на наглость и бестактность старшего, а следом, выглянув, наконец, из-под складок воротника, начал отчитывать того за абсолютно наплевательское отношение к собственному здоровью – какому ещё придурку вздумается в ноябре шляться по улицам в одной пижаме! — Мне не холодно, Сэхуна~, подожди, подожди, сейчас, - и если бы их дома не разделял один двор, то О точно хорошенько зарядил бы старшему по неразумной черепушке. Сэхун даже не успел поздороваться с вышедшей широко улыбающейся Миссис Пак, благодаря которой весь дом заполнило приятнейшим ароматом свежеиспечённого пирога. Уловить этот запах вообще единственное, что О успел сделать, потому что в следующий момент Чанёль утащил его в сторону лестницы, на ходу сбрасывая обувь и говоря это сделать Сэхуну. Уже в спальне, неуклюже переступая через раскиданные по полу книжки, атласы и странные подобия чертежей, Чанёль добрался-таки, нигде не навернувшись, до окна и, плотно задёрнув шторы – так, что парни оказались в непроглядной темени, – обернулся. Полный восторга и восхищения, он всматривался в темноту в ожидании реакции со стороны младшего. Тот только поднял взгляд вверх, как застыл, пропуская вздох. В темноте границы пространства незаметно стёрлись, и теперь прямо у себя над головой Сэхун мог наблюдать ушитое сверкающими звёздами небо. Будто рассыпанный по велюру жемчуг, огоньки переливались, поблёскивая от лёгкого свечения друг друга и завораживая своей изящной красотой. Сэхун так и замер, укутанный в пропахшую Чанёлем куртку, с распахнутыми от удивления губами и горящими ярче любого кристалла глазами. — Вон там – созвездие малой медведицы, - старший указал куда-то в сторону, рисуя в воздухе линии, — а это большая. Ещё между ними – видишь? – это хвост дракона! Сэхун всё слышал и молча тонул во внезапно подступившем чувстве всепоглощающей нежности. Такой, которая просыпается, когда ты видишь мечту всей жизни перед своими глазами. И на самом деле это и была его мечта и желание. Вот только она будто исполнялась раз за разом – всегда, когда Чанёль заставлял его поражённо замолкать.***
О потирает замёрзшие руки в попытке их хоть немного согреть, но ладони лишь неприятно обжигаются после каждого соприкосновения друг с другом. Сэхуну только и остаётся что, прошипев, спрятать их в карманах черного пальто. Позади него Чанёль объясняет какой-то заплутавшей девушке, как пройти из точки А в точку Б. Он активно жестикулирует своими голыми лапами, параллельно нагибаясь чуть не под прямым углом, чтобы оставаться с вышеупомянутой на одном уровне. Иногда Сэхуна очень раздражает излишняя чанёлевская добродушность. Потому что за время часовой прогулки помочь старушке донести до дома сумки, поцанёнку достать шапку с ветки дерева, бродячему кошаку купить корм и, конечно, девушке объяснить маршрут – это как-то чересчур. И дело не в сэхуновской чёрствости. Просто каждый раз, когда Чанёль отвлекается на что-то постороннее от их разговора, О кажется, что старшего наглейшим образом крадут прямо из-под его носа. Чувство обиды вспыхивает моментально где-то между рёбер и скребёт, скребёт, заставляя, сжав плотно губы, наблюдать, как (только) его Чанёль уделяет драгоценные минуты их единения абсолютно не касающимся его жизни людям. А то что Пак, за своим слишком развитым для современного времени благородием, даже не замечает сэхуновского раздражения и недовольства, злит ещё больше. — Она дала мне свой номер. Сказала, что будет не против, если я перезвоню. Зачем мне ей перезванивать? — Ты идиот, Чанёль. — Айщ, терпеть тебя не могу. — И я тебя. Пак бурчит что-то себе под нос, в то время как О думает, что больше не подпустит Чанёля ни к одному мимо проходящему человеку ближе, чем на три метра.***
Сэхун впивается взглядом в неровность рисунка на обоях, в то время как его пальцы судорожно перебирают ткань футболки где-то на уровне рёбер. Стоит экрану телефона загореться, оповещая о новом уведомлении, как О тут же переключает всё своё внимание на него. А потом – в который раз за этот вечер – разочарованно фыркает – очередная бессмыслица. Сэхун уже который час думает. Забивает свою голову размышлениями, теориями, только усложняющими вечно его жизнь мыслями. Он никогда не любил оставаться наедине с собой на долгое время: стоит его мозгу почувствовать хотя бы отголосок свободы, как все извилины в момент подключаются для непрерывной и трудоёмкой работы, не прекращающейся ровно до тех пор, пока у О не пойдёт голова кругом от переизбытка поступающей информации. Именно поэтому обитание поблизости одной назойливой Башни иногда было весьма кстати – та умела завладевать сэхуновским вниманием профессионально. Впрочем, сейчас субъекта, что отвлёк бы от мозгового саморазрушения, рядом не наблюдалось, и О пришлось лишь смириться со своей жалкой участью. Сэхун думает, что никогда не считал девушек отвратительными и, уж тем более, не был против отношений с ними. Как и любой другой парень он не отказывал себе в фантазиях, частыми гостями коих являлись симпатизирующие ему особы. Более того, О не просто довольствовался красочными плодами своего воображения, но и успел обзавестись каким-никаким, но опытом. И, досконально вспоминая все свои ощущения, Сэхун уверенно может сказать, что никогда не испытывал сложностей или проблем при контакте с прекрасным полом. Следом мысли как-то логично и вполне ожидаемо затрагивает тот, кто красной нитью прошёл через все время становления О мужчиной. Для младшего никогда не было неудобным делиться своими интимными размышлениями с Чанёлем, что в свою очередь оставался аналогично открыт перед О. Обсуждение приглянувшихся девушек, разговоры о том, как обратить их внимание на себя, и, наконец, сама тема близости никогда не были для их дружбы чем-то постыдным или запретным. Старший знал о Сэхуне абсолютно все: когда тот впервые поцеловался, по кому с ума сходил в средней школе, какая девушка была его первой, и почему они расстались… Если говорить короче, то: разделять с Паком все, что происходит в личной жизни, для О было так же нормально, как и слушать каждую ночь чанёлевский бубнёж по телефону. И хотя сейчас Сэхун действительно прячет своё сокровенное за десятком навесных замков, - Чанёля он давно впустил, позволяя всем тайнам стать их общими. Однако, кроме одной, но только потому что О не может открыть её даже самому себе. Старшего сейчас действительно нет рядом – он на свидании. Сэхун понимает, что это не первая девушка Чанёля, что это не первое свидание, на которое О того спровадил и что, будь всё в полном порядке, он даже не удивился бы. Но ведь почему-то младшего трясёт от одной мысли, что Пак Чанёль, его лучший друг, будет проводить своё личное время, время, которым он может распоряжаться так, как ему только вздумается, в компании понравившейся ему девушки. «Самовлюблённый эгоист, с повышенным чувством собственничества в крови» - шипит совесть из дальнего уголка сознания, ковыляя обратно в его глубины. А Сэхун не затруднится это подтвердить, потому что другого объяснения такой реакции он сам найти не может. Он ведь не должен так волноваться из-за этого, не должен досадно вздыхать каждый раз, когда приходят глупые уведомления вместо входящего вызова, не должен в обиде кусать губы, после каждого представления старшего с его подругой под руку. Он не должен ревновать Чанёля к девушкам. Приходящие в голову оправдания кажутся ему недостаточно убедительными, слишком абстрактными и притянутыми за уши, для того чтобы действительно успокоить доведённый до ручки упрямый мозг. Сэхун думает, что привязался к Чанёлю очень сильно, что его***
Последующие три недели Сэхун всё сильнее желает удавиться. И ему удобнее убеждать себя в том, что это из-за усердной подготовки к следующими друг за другом экзаменами в школе. Отчасти это, конечно, правда, однако теперь большинство минут, отведённых внутренними часами специально для Пака, остаются без дела, а О уже надоело занимать их постоянной зубрёжкой и пробными тестами. Не то чтобы Чанёль стал игнорировать или забыл младшего, но теперь та же их вечерняя болтовня по телефону, обычно перетекающая в ночную, превратилась в пятиминутные переговоры где-то ближе к полуночи – старший возвращается с очередного свидания часов в семь вечера, а потом корпатится над учебниками до двенадцати. Сэхун всё понимает, он не жалуется, не закатывает истерик и не думает показывать даже тени обиды, он просто всеми силами вбивает себе в голову, что всё нормально, что ему нельзя постоянно держать Пака рядом с собой. Тем более, судя по словам Чанёля (они всё ещё встречаются в школьной столовой на большой перемене, и О ужасно этому рад), с девушкой они действительно хорошо ладят, а старший выглядит очень довольным (говоря честно, это одновременно успокаивает младшего – ведь, прекрасно, что Пак счастлив – и расстраивает – Чанёля делает таковым человек, с которым он знаком не больше месяца, и о котором О не знает толком ничего). Но Сэхун снова молчит, ведёт себя также меланхолично и абсолютно спокойно, кусает внутреннюю сторону губ, стоит старшему произнести женское имя, и каждый раз как только ощущение досады начинает прокрадываться к вольному мозгу, одёргивает себя единственной мыслью, в которой уверен – у Чанёля должна быть своя личная жизнь, и О стоит смириться с этим. А потом вдруг как-то само приходит осознание: «что, собственно, я сам делаю, дабы всё это не потерять?». О берёт себя и их дружбу в руки в тот же момент. Заявляется к Чанёлю домой, милейшим образом предстаёт перед Миссис Пак, что обеспокоена, кажется, не меньше Сэхуна тем, что тот давно к ним не заходил, а следом поднимается к старшему. Того внезапный приход, на самом деле, немного удивляет, но он не показывает виду. Даже не успевает растянуть пухлые губы в привычной для Сэхуна улыбке, как младший вручает ему чипсы с колой, с невозмутимой миной выставляет на стол, прямо среди завалов из книжек и тетрадей, ноутбук и вещает, что «сегодня будем смотреть фильм». Через пару минут О с чистой душой усаживается на мягкий ковёр возле чанёлевской кровати, не придавая внимания тому, что Пак и словом не обмолвился за всё это время. Впрочем, этого и не нужно – по тому, как старший начинает удобнее устраиваться, становится понятно, что его такой расклад вполне устраивает. Через пару дней О удалось вытащить Чанёля на выставку современного искусства. Они не нашли смысла ни в одном из несуразных экспонатов, представленных в зале; Пак даже не заметил, как стал изучать огнетушитель, в попытке понять, что же всё-таки хотел сказать «автор» данной постановкой, цветом и тенями, а Сэхун же с трудом сдержал смех, завидев сосредоточенное лицо старшего в тот момент. Тем вечером они оба решили, что очень далеки от современного искусства. Потом, удачно выловив Чанёля сразу после его прогулки с девушкой, О утащил того в не больно известное, но уютное кафе на окраине города. Живая музыка – причина, по которой О выбрал именно его, и не прогадал: Чанёль был в восторге от музыкального ансамбля, в особенности от пианиста, чьи пальцы порхали на клавишах так виртуозно и непринуждённо, что даже О не нашёл в себе сил отвести глаз от их игры. Он подумал, что истинно мужские руки Чанёля замечательно смотрелись бы на клавишах благородного рояля. Через несколько дней, в субботу, Сэхун ни свет ни заря разбудил Пака телефонным звонком, невозмутимо осведомляя «если не выйдешь через полчаса на крыльцо, твоя девушка увидит твой голый зад». Упомянутый сонно бурчит «мне на той фотке четыре вообще-то», но глаза разлепляет и, встав, начинает спешно приводить себя в порядок. Очень не зря, потому что младший уже поджидает с открытым в телефоне инстаграмом, когда Пак вылетает из дома, натягивая на ходу шапку. О ничего не объясняет, просто тащит его за руку – как потом оказывается – в ближайший супермаркет, закупает продукты точно по странному списку в руках и также самостоятельно всё оплачивает, а на слова Чанёля «я мог это время поспать», бросает только «зато взбодрился» и лучезарно улыбается, смотря прямо Паку в глаза. Чанёль впадает в лёгкий ступор, а выходит из него, только когда младший говорит, стоя на кухне своего дома, что «думаю, будет круто попробовать приготовить что-нибудь вместе, родители как раз вернутся только вечером» и продолжает улыбаться, слишком мило и слишком искренне. Старший соглашается моментально (хотя отказа от него никто и не принял бы), он даже не смеет бровью повести, когда слышит абсолютно незнакомое название блюда, только кивает младшему, что полностью берёт контроль над ситуацией, и старается запомнить того вот таким светлым, мягким и тёплым. Следующие два часа проходят так беззаботно и до разливающегося внутри трепета уютно, что даже немного недотушенная в итоге и чуть пересоленная паэлья не портит всех тех эмоций, с которым они провели время. О замечает, как за окном пушистой ватой валит снег, когда Чанёль травит очередную шутку, а сам Сэхун путает пальцы в мягких волосах старшего. Вязкая согревающая патока стремительно заполняет каждый сосуд. И как-то всё налаживается. Разговоры снова становятся долгими, Сэхун чаще улыбается, Чанёль забирается в сэхуновскую комнату, убаюкивая своей ненавязчивой, тихой болтовнёй, О находит в себе так старательно скрытое желание совершать спонтанные и возможно немного странные поступки. Сэхун, до этого только принимающий, начинает отдавать. И ему ужасно это нравится: видеть сияющие глаза старшего, его горящие розовым щёки, растянутые в улыбке губы; то, с каким энтузиазмом этот большой ребёнок делает всё, что придумает О для них обоих. Младший понимает, что полностью и бесповоротно поглощён чанёлевским очарованием.***
...За несколько десятков минут в сознании воскресают все чувства и эмоции, что О испытывал на протяжении последних двух месяцев. Воспоминания путаются и мешаются, но младший старательно пытается восстановить их последовательность, чтобы понять насколько же сильно изменилось его отношение к Чанёлю, и когда именно фраза «Я люблю её» приобрела разрушительный характер. Он понимает. На улице, будто пух, летит снег. Сэхуну хочется выйти во двор, ощутить покалывающий холод кожей, а следом приземляющиеся на неё мягкие пушинки. Хочется, дрожа от мороза, почувствовать, как шею укутывают в тёплый вязаный шарф, а на плечи накидывают пропахшую домом куртку. Хочется поднять к небу глаза и увидеть бескрайнее полотно, сияющее из-за мерцания звёзд-кристаллов. «Там малая медведица, это – большая, а между ними хвост дракона» Это не эмоции, вызванные гормональным всплеском. Он правда любит Чанёля.***
— …её отца по работе переводят в Канаду. Завтра они улетают. Сэхун вздрагивает. — Сказала, что мы не сможем поддерживать наши, - Чанёль запинается, — отношения нормально, поэтому лучше сейчас расстаться. По-человечески, смотря друг другу в глаза, ну ты понимаешь… О замирает, не зная, что ему сказать. Ему становится ужасно стыдно. От одного только блеснувшего отголоска радости где-то в груди он готов провалиться сквозь землю и закидать себя камнями. Потому что испытывать счастье из-за расставания лучшего друга с, кажется, безумно нравящейся ему девушкой – позорно. Он должен поддержать, сказать хоть какие-нибудь оптимистичные слова, похлопать по плечу, в конце концов, и улыбнуться ободряюще, но не может сделать ничего. «Как отвратительно» Он боится, что улыбка будет слишком радостной, выдающей все его истинные эмоции. Он не хочет больше обманывать ни себя, ни Чанёля, ему это сложно, и последний месяц, на самом деле, был просто отвратным из-за всей скопившейся и внезапно навалившейся на плечи лжи, которую О всеми силами пытался обозвать «полезной» и «нужной». И сейчас построенные самоубеждением барьеры валятся с лёгкостью сдуваемых карточных домиков. Сэхун в упор смотрит на идеально ровное белое покрывало, что устилает весь двор, тихо выдыхает, видя, как пар окутывает его лицо, сжимает руки в карманах, потирая пальцы друг о друга, чтобы хоть немного их согреть, но не выходит. Так же как не выходит хоть что-нибудь произнести или хотя бы изобразить сочувствие. — Но знаешь, - Чанёль хмыкает, сгребая голой рукой снег с перила скамейки. — Так странно, но я даже не расстроен. Точнее, мне жаль, что мы не сможем больше проводить время вместе, но не больше. Будто я теряю знакомого, с которым хорошо тусовался какое-то время. Понимаешь? Сэхун вдумывается в слова, которые слышит; нерешительно кивает. — Думаю, - он лепит небольшой снежок и смотрит серьёзно и сосредоточено. — Мне кажется, ты был прав. Ну, на счёт того, что это первое впечатление и всё в этом роде... Брови удивлённо вскидываются в следующий момент, а нижняя губа судорожно прикусывается. «Чёрт, чёрт, чёрт!» Внутри ураганом поднимаются чувства, разом сметая все вознесённые стены. Где-то в солнечном сплетении разгорается и греет, распаляя почти потухшие, но всё же сияющие неловкими искрами, угольки. О чувствует, как тепло окутывает, как приливает к рукам - самым кончикам пальцев, лицу - бледным скулам - разгоняемая приятнейшим чувством кровь. Как разливается, обволакивая каждую клетку, блаженная патока. Как она снова заполняет все тело, разум и сознание. Сэхун поджимает губы и опускает голову, пряча своё лицо в широкий вязаный шарф. Усмехается легко. — Я же говорил. Чанёль переводит взгляд на младшего. Смотрит, как тот весь съёжился, пряча каждый голый участок кожи в одежде. — Эй, - О поднимает голову, и в следующую секунду его физиономия встречается с комком снега. — Терпеть тебя не могу. — Господи, я тебя тоже! Хохочущий Чанёль подрывается с пригретого места моментально, а за ним уже несётся Сэхун, на ходу набирая полные ладони снега, чтобы скорее зарядить по кудрявой макушке.***
Вся улица наполнена волшебным духом Рождества. Даже за пределами домов слышно, как люди в уютном семейном кругу распевают рождественские гимны, звонко смеются или просто наслаждаются музыкой, дарящей своими бодрыми мотивами праздничное настроение. Каждый дворик украшен переливающимися яркими огоньками гирлянд, что заставляют улыбнуться при виде своей приветливой пёстрости. Под ногами скрипит снег, что толстым слоем укрыл все тропинки и дороги. Сэхуну ужасно нравится всё это: ощущение праздника, воодушевления, счастья в груди. О, будто пятилетний ребёнок, готов сейчас упасть в сугроб и начать выводить на его гладком полотне ангелочков. И он обещает себе, что обязательно это сделает, сразу после того, как выполнит кое что очень-очень важное. Сэхун довольно улыбается, когда взгляд падает на красочную коробочку, что он держит в руках. Подойдя к уже ставшему практически родным дому и нажав на звонок, он заводит их за спину, в нетерпении постукивая указательными пальцами по гладкой подарочной обёртке. Дверь распахивается меньше, чем через десять секунд. Чанёль смотрит на него радостно и даже не спрашивает ничего; бросает «подожди, я сейчас» и убегает обратно в прихожую. О слышит, как старший чуть не грохается на пол, спешно надевая куртку с шарфом, как он объясняет семье, что уйдёт «с Сэ» ненадолго, а те ни слова не говорят против, как Пак летит наверх, а потом ураганом спускается снова к выходу, не убирая с лица улыбку от уха до уха. Сэхун тихо смеётся, от такого привычного, но всё равно ужасно милого чанёлевского ребячества. Пряча за спинами подарки, они вышагивают вдоль улицы и увлечённо рассказывают о том, как прошли семейные посиделки, и чем запомнился вечер каждого. Чанёлю очень сложно сдерживать свои так и просящиеся активно жестикулировать руки, и О это замечает, но ничего не говорит – не хочет смущать такого счастливого сейчас старшего. Младший счастлив тоже. И он безумно рад, что наконец понял, как важно улыбаться. Мы ведь именно тогда живём по-настоящему, когда не боимся показать своих истинных чувств. Полностью открыв себя Паку, открывшись самому себе, Сэхун осознал, как много времени он потерял, скитаясь без дела на вершине своего напущенного самолюбия. И ему даже подумать страшно, как безумно много он потерял бы, продолжи бездействовать. Они приходят к мостовой как-то очень быстро – Сэхуну так кажется. Плюхаются на одну из усыпанных снегом скамеек и так и застывают. Между ними ворох несказанных слов, большинство из которых произнести неловко и как-то боязно, и младший решает, что теперь стоит начать ему. С бодрым «Поздравляю тебя» О передают Чанёлю подарок, а тот, скромно сжимая растянутые в улыбке губы, отдаёт тому свой. Они сначала пытаются сделать всё аккуратно, а потом, не сдерживаясь, безжалостно расправляются с обёрткой, под тихий хохот друг друга. Неловкое «ой» вырывается, кажется, одновременно. Потому что Сэхун видит перед собой шерстяные варежки, в точности такие же, что купил для Чанёля, а Пак снежный шар, не отличающийся ничем от того, что он упаковывал для О. — У тебя руки всё время мёрзнут, вот я и решил. — У тебя тоже, - О тепло улыбается. — Я этой зимой много чего понял благодаря тебе, - усмехается, обхватывая шар холодными руками и чуть взбалтывая его. Снежинки поднимаются, начиная кружить над силуэтом ночного города. — Подумал, у тебя тоже должно быть что-то напоминающее об этом времени, потому что мы стали, м, ближе. — Я думал о том же. Они снова молчат. Перед ними расстилается бескрайний чёрный океан, усыпанный множеством ярких огней. Будто сама вселенная укрывает, оставляя двоих в трепетном уединение. — Я тебя люблю, Чанёль. — И я тебя люблю, Сэхуна~, и я тебя. Чужая ладонь смело накрывает сэхуновскую руку, и О теперь без всякого сомнения говорит, что он самый счастливый человек на всём белом свете.
