Три грани равностороннего треугольника

По мнению Диппера Пайнса, нет ничего в мире такого, чего нельзя было решить с помощью простенького математического уравнения. Или, во всяком случае, опираясь на банальную логику и рациональность. Диппер Пайнс считает, что всему должно быть здравое объяснение, должно быть объяснение тому, что он сидит, рассматривает как дурак собственную правую руку. Он левша, вообще-то. Правда, сути не меняет то, что под покровом ночи Диппер как обожжённый подскакивает на своей кровати, тяжело дышит, будто его в самый опасный момент вытянули из затяжного кошмара. Только Диппер Пайнс знал, что все его кошмары происходят исключительно в реальности. В ту ночь Диппер усиленно трёт дрожащими кулачками лицо, пытается прийти в себя, загнанно и хрипло дышит, откидывая душное и тяжёлое одеяло в сторону и подрываясь к окну. Мейбл, божье создание, спит напротив сном настоящей принцессы из сказок. Её разбудить можно разве что тараном. Или несинхронизированной мелодией синтезаторов Зайлера и Краза, записанной на поскрипывающую в радиоприёмнике кассету. Под такое Диппер согласен умирать, но не просыпаться, нет, ни в коем случае. Ночной сквозняк приводит в чувство, но лишь на крайне скупое мгновение: правое запястье простреливает чудовищной болью. Диппер скулит и оседает на пол, баюкая конечность. Кожу словно пытались выжечь раскалённым углевым стержнем, выписывая на обугливающихся и покрывающихся уродливыми волдырями участках ядовитыми чернилами что-то витиеватое и, к внутреннему ужасу перфекциониста-Пайнса, хаотичное. Над венами смоляными кляксами проступает ровная линия, вторая и третья, складывающая в, будь оно всё проклято, совершенно равносторонний треугольник. Блядский равносторонний треугольник. Дипперу Пайнсу скоро шестнадцать, и он очень сильно хочет застрелиться. Дипперу Пайнсу скоро шестнадцать, и он внезапно начинает ненавидеть малейшее упоминание о стереометрии. Дипперу Пайнсу почти шестнадцать, когда причудливым каллиграфическим почерком у него под полым треугольником выписывается неестественно ровное и красивое единственное слово. Дипперу Пайнсу почти шестнадцать, когда желание застрелиться кажется не таким уж и бесперспективным, а запустить в Бездонную Яму абордажный крюк Мейбл и сброситься за ним кажется блестящей идеей за всю сознательную жизнь. В какой-то момент мир покрывается чёрно-белыми пятнами, замирает время, замирает сердце и Диппера, не забывшее напоследок пропустить парочку ударов. Отвратительное ощущение предательства, на самом деле. — Сайфер. Собственный голос надламывается, хрипит из-за сухости в горле, под ложечкой засасывает все внутренности, мешает их в фарш со сладковатым гнилостным душком. Билл Сайфер безумен. Абсолютно беспорядочен, иррационален до зубового скрежета. Неправильный. Сумасшедший. У Билла Сайфера жёлтые глаза, как у фонарей Центрального парка Нью-Йорка, улыбка, больше напоминающая акулий оскал если не во все тридцать два, то во все пятьдесят четыре точно. У Билла Сайфера смуглая кожа, как смесь из порошка корицы и мускатного ореха, лишь слегка разбавленная водой и перемешанная в какую-то дико пряную и горькую кашу. — Боже, Сосна, какие формальности! — Руки у Сайфера длинные-длинные, а пальцы тонкие и паучьи, в его глазах плещется азарт, некрасиво сочетающийся с искрами чистейшего безумия. — Мы же практически родня, мой сладенький. И не смотри на меня так, я тоже не всегда был неприятелем инцеста. — Голос у Сайфера глубокий, сухой, смех у него хриплый и лающий. Диппер напряжённо поджимает губы, когда перестаёт бездумно рассматривать замершую чёрно-белую Мейбл, накрытую скорее тенью, чем некогда ядерно-розовым одеялом из бамбуковой ткани. У Сайфера совершенно дурной нрав и орегонское солнце в глазах, а от блеска его белозубой улыбки хочется выколоть себе циркулем глаза. Какой-никакой разговор не вяжется, Пайнс кривится и спешит спрятать помеченную руку за спиной, упирающуюся в низкий ледяной подоконник. Ему очень хочется, чтобы демон всего его существа пропал, забрал с собой метку, стёр этот дурацкий нелепый рисунок, просто бесследно ушёл из памяти как странное воспоминание о летних жарких ночах. За окном притаившиеся и смолкнувшие цикады, июльский затхлый и тяжёлый воздух, такой же, как и взгляд Билла. Билл улыбается, когда Пайнс весь подбирается от осознания давящей тишины и столкновения лицом к лицу с опасностью. Диппер хочет взвыть, когда напротив него садится нетреугольный демон. Двухметровый, длинный, тонкий и крепкий, как ствол кипариса. Несуразный и совершенно не смешной. Сайфер просто не может быть смешным, забавным, находчивым. Совершенный сгусток лихорадочного безумия. Билл Сайфер что-то говорит своим потрясающе прокуренным голосом, дразнится, когда Диппер шумно перебивает его, показывает сквозь приоткрытые губы, будто вымазанные молочным шоколадом, просто непомерно длинный язык. Наверное, покажи он его на всю длину, мальчишка Пайнс бы незамедлительно ссыпался в обморок, да так и не проснулся бы до самого следующего утра, списав всё на стресс и полуночные посиделки за книгами под тусклым светом настольной лампы. Билл Сайфер совершенно нахально прикасается к нему, хамовато щурится, когда в его руках трепыхается тощий парнишка, едва начавший нормально расти и формироваться в юношу, который с огромным стыдом в сердце пытался в течение недели отрастить себе какую-нибудь несимпатичную щетину, но нащупывал совсем бледный девчачий пушок. Глаза Билла Сайфера горят немой одержимостью, абсолютным помешательством и невыраженными чувствами. На левом запястье Билла Сайфера расцветает острыми хвойными иглами сосновая ветвь и ровным чернильным почерком «Пайнс». — Видишь, Сосновое деревце? Это наш знак. И он говорит, что мы любим друг друга. — Голос Билла приобретает мурлычущие нотки, наполненные чем-то глубоким и ненормальным. То есть, Диппер считает, что Билл ненормальный. Он не любит Билла. И у него нет причин, чтобы любить Билла. Треугольный рисунок протестующе вспыхивает новой колющей болью, молодой Пайнс с силой стискивает зубы и чешет кожу, словно на ней была невинная бабочка из хны, обещающая сойти при особом старании через пару недель. Диппер Пайнс знал, что это теперь его судьба. И сколько бы он ни старался этого отрицать, судьбы избежать нельзя. В конце концов, ему так и не удалось сейчас сбежать от Сайфера. От его взгляда с искрами калифорнийских высоток, утонувших в бочке с расплавленной магмой. — Уходи, Билл. И, словно издеваясь, сидящий напротив демон задумывается, трёт ладони, перебирает пальцами по смуглой коже, не тронутой даже какой-либо царапиной, мозолью или шрамом. Чистая, тёплая кожа, похожая на застывшую матовую корку шоколада. — Ты такой эгоист, Сосенка, — в пшеничных волосах Сайфера путается густая тень, омрачая его лицо и пугая до нервной судороги Диппера. Он слышит что-то потустороннее в его словах, слышит шипящее электричество в свистящих голосовых связках. Диппер задыхается от вязкого корично-мятного запаха, осевшего густым туманом на коже Билла, задыхается от жара, когда к его губам припадает настойчивый рот демона. Он всхлипывает, когда на его сжатые губы давит длинный-длинный, скользкий и тёплый язык, он беспомощно дёргается, когда Сайфер впивается в его скулы паучьими пальцами, он бьётся в конвульсиях, когда демон целует его глубоко, мокро и горячо. Билл таит в поцелуе какое-то особенное обожание, присущее брошенной дворняге, он настойчив настолько, что перед чёрно-белым миром пляшут цветастые мутные круги, его, чёрт возьми, нереально длинный язык вычерчивает признания любви где-то за ухом Диппера. Диппер не сопротивляется, но закрывает глаза, дышит глухо носом, с трудом унимая бурю эмоций, бьющуюся безнадёжно о трещащие рёбра: нижняя губа припухла, дрожит совершенно по-детски. Длинный язык Сайфера был повсюду. Мокрый, до одури тёплый и невыносимый. Длинный язык Билла юрко тычется в ямку между ключицами Пайнса, когда тот закрывает лицо тыльными сторонами ладоней — видеть метку было просто невыносимо. Длинный язык делает что-то невообразимое с его рисунком на правой руке. Вылизывает, вычерчивает каждую грань треугольника, собственное имя он обводит почти с кошачьим упоением. Горло сковывает тошнотворным комком, когда к его влажному рисунку прикасается левая рука Сайфера. Сосновая ветвь поглощает полый треугольник с тремя ровными гранями, буквы имён сливаются, перемешиваются, касаются друг друга и горят. Дипперу очень сильно хочется оттолкнуть от себя Билла Сайфера, когда он почти ласково сжимает пальцами его предплечье, тесно соприкасается метками-проклятиями и смотрит на него, смотрит не мигая, смотрит на тщедушные попытки тощего мальчишки выбраться из хватки июльского солнца, окаймлённого золотистым ободком демонических искр. Дипперу очень сильно хочется, чтобы Билл Сайфер остался таким же мерзким, ужасным треугольником. Дипперу очень сильно хочется спокойно спать, не боясь проснуться в поту на сырой постели от липких кошмаров. Дипперу Пайнсу очень сильно хочется верить, что это всего лишь очередная иллюзия демона разума, и что он — не его судьба, и что его не нужно пытаться любить. Дипперу Пайнсу очень сильно не хочется привыкать к ненормальным мокрым поцелуям Билла Сайфера с привкусом мятного сигаретного дыма.