addiction

Два Шистада — это уже слишком. Властный, ненасытный, немного грубый Крис. Нежный, мягкий, прямая противоположность брату — Эрлинг. И она где-то между, маленькая, хрупкая, женственная и утонченная. Их руки везде, дразнят кожу, дразнят тело, дразнят сознание. С губами еще хуже: Крис как всегда будет выдвигать право собственности на ее рот, на губы, на язык, на все ее стоны. Эрлингу достанется затылок, виски и острые скулы, тонкие хрящики на маленьких ушках и уязвимая тонкая шея. Это ее просто убьет. Два Шистада — это перебор. Или гребанутый чертов рай. У Эрлинга в руках фотоаппарат, он делает серию прекрасных снимков, которые останутся тайной и не выйдут за приделы этой комнаты, где их лишь трое: Крис, оставляющий засос на груди Мун, находящейся в полукаматозном состоянии от экстаза, и Эрлинг, просто щелкающий все, что они создают, чем занимаются. — Она у тебя такая в о с п р и и м ч и в а я, чувственная, мурлычет, словно котенок, стоит мне к ней прикоснуться, — голос Эрлинга дразнит, он тихий, кажется, тепло его слов касается виска. — Я чувствую, как под подушечками моих пальцев пульсирует ее кожа от сладкой дрожи. — Другой такой, как она, — нет, — Крис шепчет, проходится кончиком языка по линии подбородка, заставляя Эву вскинуть голову, полностью открывая беззащитную шею, кожа на которой уже малость воспалена, покраснения слегка припекают, но это самое последнее в том списке, что сейчас чувствует Мун. Два Шистада — это б о ж е с т в е н н о. Нечто охуительно божественное заполняет не только каждую клеточку ее тела, но и мысли. Эва отчаянно призывает остатки здравого ума, чтобы все это прекратить, но в ужасе приходит к мысли, что не сильно-то и хочется. Она безнадежно испорчена. Безнадежно чувствительная. Безнадежно разрушена. Безнадежно пытается вернуть былой контроль. Безнадежно пытается научиться заново дышать. Почему? Почему это так чертовски хорошо, хоть совсем неправильно? — Я могу поцеловать ее лопатку? — спрашивает у Криса Эрлинг. Господи, не спрашивай. Просто сделай это. Обожги кончиками пальцев ее кожу в попытке оттянуть тонкую лямку ее нижнего белья, намотай на кулак персиковые волосы или откинь их на другое плечо и целуй. Ц е л у й. — Почему ты спрашиваешь это у меня, бро? Спроси у Эвы, — Крис слишком занят, он нашел себе работу, заключавшуюся в том, чтобы ни единый миллиметр на ее выпирающих ключицах не был оставлен без внимания. — Ты ее парень... Мун не может позволить. Не может отказать. Она сейчас вообще ничего не может. Кажется, никогда и говорить не умела, что это вообще такое — эти слова? Два Шистада — это оглушающе. Лишает осязания. Лишает дыхания, зрения... Обездвиживает, обесточивает, все "обез-" в теле. Грубый, сильный Крис. Мягкий, чувственный Эрлинг. Один прикусывает кожу на ее плече до боли, другой поцелуями прогоняет боль. Кровать? Пожалуй, да. У нее коленки трясутся, совсем не держат ее маленькое и такое податливое тело. — Она у тебя к р а с и в а я, — Эрлинг целует ее веки, слухом цепляя щелканье собственной фотокамеры. Крис продолжает снимать. — Ты х о ч е ш ь ее, не так ли? Хочешь, Эрлинг... — Мне кажется, она сейчас потеряет сознание от переизбытка ощущений. божебожебоже Что же вы с ней делаете? Прострация? Транс? Каматоз? А ведь Эва была правильной, х о р о ш е й девочкой до встречи с близнецами Шистад. После этого что-то как-то явно пошло не так. — Ненавижу, — кажется, только это слово и знает Квиг Мун. Нет, потом еще выяснится, что она умеет сбито шептать еще два слова, одно из которых состоит из четырех букв, а другое — из шести. [Не]навидит. ненавидитлюбитненавидит Два Шистада — это зло. Самое прекрасное, самое восхитительное зло. К р и с. Э р л и н г. И хрупкая Эва в их руках. Ластится, постанывает горлышком, едва находит в себе силы, чтобы сделать вдох. — Ты любишь нас, глупышка, — Крис усмехается, смеется ей в губы, потираясь об нежную щеку кончиком вздернутого носа. — Потому что мы делаем тебе так хорошо, как никому другому на свете. — Ох... — а вот и четвертое слово.