Впереди годы

– Проснись, Сириус Блэк. Сириус сразу же приходит в себя – он лежит на песчаном тюремном полу, на перине из высокой зелёной травы; чувствует сильный, насыщенный аромат и слышит, как кузнечики кругом выводят дребезжащую мелодию, потирая тонкие лапки, играют ему симфонию в стиле скррр-скррр. – Проснись. Он слышит слабый одинокий вой где-то вдали, треск покрытых льдом веток, которые ломаются, будто стеклянные, под весом покрытого мехом тела и звенят на мёрзлой земле. Оно всё ближе, ближе, тяжело дышит от волнения, «Бродяга, играть...» Озорное рычание, Лунатик, старый друг, воспоминание. Скрипит, открываясь, дверь – и Сириус превращается в собаку. Звуки бесконечным эхом разносятся по коридору за стенами камеры. Другие заключенные подхватывают его вой, рыдают, словно убитые горем банши, оплакивая всё – и ничего, жалуясь всем – и никому. – Спи, Сириус Блэк. Когда гнусные руки и отвратительные чёрные рты приближаются, высасывая из него всё, что могут, сжигая и взрывая всё, до чего в состоянии дотянуться, он позволяет себе уйти. – Я здесь, – успокаивающе шепчет ему на ухо Джеймс. Сириус растягивает губы в подобии улыбки, представляя растрёпанные волосы Джеймса, стрекотание кузнечиков, отдых в высокой зеленой траве и горячие губы – мягкие как лето; воспоминания, жаркое совершенство, скользящее под пояс брюк, доводящее его до оргазма. Он не может вздохнуть, когда дементоры кладут на него руки; шумное, тошнотворное дыхание холодит его влажную кожу. Дементоры что-то бормочут, и сосут, и тянут, заполняя его лёгкие пустотой, иссушающей пустотой, и разве это не смешно, разве, чёрт возьми, не удивительно, Джеймс, Джеймс, Джеймс, – то, что он здесь оказался? Он думает о стрекоте кузнечиков, и жарких губах Джеймса, и щекочущих прикосновениях высокой тёмно-зелёной травы. Дементоры исчезают так же беззвучно и неслышно, как появились, бросив съёжившегося на полу Сириуса, оставляя его разум разбитым на тысячу острых осколков. Осколки. И Джеймс. Полупрозрачный печальный Джеймс сидит в углу, грустный и бледный, и обнимает себя за плечи. Грустный и бледный – и самый красивый, самый совершенный, самый замечательный. – Ты мне нужен, – тихо выдыхает Сириус. – Я люблю тебя, – говорит Джеймс и исчезает – словно посреди концерта музыка внезапно стихает, или будто стремительно мчишься с крутого холма, и ничего не можешь поделать: не хочешь, но всё равно несёшься вниз, и нет другого пути, впереди бесконечная дорога, с которой некуда свернуть, и ты не знаешь, сможешь ли снова подняться. – Я люблю тебя, – эхом отзывается у Сириуса в голове, и он словно ощущает кончиками пальцев счастье, воспоминания, и желание, и Джеймса, но не может удержать их. Спи, Сириус Блэк. – Ты не настоящий, – бормочет Сириус, и капли одна за другой стекают по его подбородку, а губы искажает страдальческая гримаса. Слишком долго слёзы, будто ледяные змеи, ползли по его лицу, прокладывая извилистые дорожки вниз по шее, пропитывая тюремные лохмотья. – Я умер бы за тебя, слышишь, ублюдок, а ты ушёл и сделал это первым. – Умер за тебя, – отзывается в камере эхо. Ключ пронзительно скрипит в старом, заржавленном замке, и к Сириусу вновь приходит дементор. Годы. Впереди годы. Жизнь.