Потому, что это судьба

      Снег шел не переставая. Альфред Джонс не без труда пробирался по сугробам, не зная, стоит ли кого-то проклинать на отсутствие дорожек. В предпраздничной суете мало кому было до этого дело, оно и понятно. Однако, несмотря на неудобства, несмотря на то, что было холодно, несмотря даже на то, что в ботинки уже давно попал снег и теперь там было мокро, парень улыбался.       Он видел плюсы во всем, и это была особенность его характера.       — Холодрыга!       Где-то рядом показался невысокий мужичок. Он курил сигарету, то и дело пританцовывая на месте, дабы не мерзнуть, и со стороны это выглядело даже мило. Джонс лишь хмыкнул. Вот он добрался до своего подъезда. Пакеты в руках сильно мешали, так что достать связку ключей из кармана сразу не получилось. Выругавшись на родном английском, парень все же справился с этой задачей. В подъезде было не сильно тепло, но явно не так морозно, как снаружи, и это радовало. Прекрасно помня о том, что лифт не работает, парень направился к лестнице. Добраться пешком до четвертого этажа — вообще ерунда, что уж там.       — Феденька!       Соседка появилась, как обычно, из ниоткуда, едва парень достиг третьего этажа. Альфред тут же заулыбался ей во все тридцать два зуба, словно его бесконечно осчастливила эта встреча. Хотя, если подумать, в каком-то смысле и правда осчастливила.       — Клавдия Никитична, здравствуйте!       Это была хоть и весьма любопытная, но действительно добрая и милая женщина лет так шестидесяти с лишним. Она жила одна, но на каждые праздники к ней приезжали внуки, которых, кажется, было аж восемь. Она в свое время очень помогла Джонсу освоиться на новом месте, и по сей день то и дело носила ему то пирожки, а то и всякую другую вкуснятину, и относилась к нему так, словно он был одним из ее внуков. А еще она никогда не называла его полным именем, выбрав для него более удобное ей «Федя». В общем-то Альфред даже привык к этому и никогда не имел ничего против.       — Тебе помочь, Феденька? — улыбнулась женщина. — Я скажу Андрюше, если хочешь.       — Нет-нет, я почти добрался! — тут же отозвался Альфред. — С наступающим вас!       — И тебя с наступающим, Федя. Заходи к нам, что тебе одному дома маяться, в самом деле.       — Хорошо.       Джонс продолжил свой путь, с грустью подумав о том, что Клавдия Никитична права. Он живет один в своей большой квартире. Казалось бы, все есть, но одиночество порой терзало его.       У Альфреда в свое время был очень веский повод покинуть навсегда не то, что родной город, но и даже страну. Там его более ничего не держало, зато появилось множество проблем, которые оставил после смерти отец Альфреда. Похоронив родителей и поняв, что расплатиться с долгами отца он не сможет, как бы не старался, Джонс решился на отчаянный шаг.       Его тетя, вернее родная тетка его матери, когда-то вышла замуж и перебралась к мужу в Санкт-Петербург. У нее не было своих детей, муж недавно скончался, но была внушительная жилплощадь, а потому она была бесконечно рада приезду Альфреда. В скором времени парень получил гражданство, нашел хорошую работу и вполне неплохо устроился на новом месте, но близких друзей отчего-то так и не завел. А вскоре не стало и тети.       Все бабушки в подъезде Альфреда любили, потому как он был милым и общительным, всегда со всеми здоровался и был рад помочь. А еще у него не было никаких вредных привычек, он не шумел, подозрительных людей к себе не водил и содержал жилье в идеальной чистоте.       «Завидный жених» — то и дело говорили бабки.       Многие пытались сосватать Джонсу то своих дочерей, то внучек, да и что уж там таить — Альфред нравился девушкам. Высокий голубоглазый блондин со спортивной, подтянутой фигурой, приличный, улыбчивый, веселый и необидчивый. В самом деле, завидный жених. Однако никаких отношений с девушками парень не заводил, и дело было не в том, что он был гордым или привередливым. Просто его совершенно не интересовали девушки. Возможно, это и было то, что соседки посчитали бы изъяном, но сам Альфред изъяном свою ориентацию не считал, хоть и не афишировал ее никогда.       На самом деле Джонс был неисправимым романтиком. Он мечтал о любви, мечтал о прогулках в парке за ручку, о тихих и уютных вечерах за просмотром телевизора, о завтраке в постель каждое утро, мечтал засыпать в обнимку с тем, кого бы он любил, целовать его каждое утро и говорить всякую романтическую чушь.       Да, мечты более в духе воспитанной барышни, перечитавшей красивых романов о любви, но все же. Кто знает, возможно, однажды произойдет чудо, и Альфред все же встретит такого человека, который примет его таким, какой он есть, который полюбит его и разделит с ним свою жизнь. Никто же не мешает верить в чудеса, тем более в канун Нового года.       Закрыв за собой дверь и сняв ботинки, Альфред поплелся на кухню. Перво-наперво он достал из пакетов продукты и разложил в холодильник, а после достал самый заветный пакет, бумажный и аккуратно закрытый, еще теплый. В нем лежали купленные в Макдональдсе гамбургеры, самая главная пищевая слабость Джонса. Выхватив один из гамбургеров и тут же надкусив его, парень поплелся в ванную. Стоило принять душ, а то можно еще заболеть, а этого совершенно не хотелось.       До Нового года три дня, выходные. Казалось бы, это хорошо, можно отдохнуть, но Джонс понятия не имел, чем ему заняться. Посмотреть фильмы? Или сходить в гости к Клавдии Никитичне? Нет, вряд ли это. Фильмы он уже все пересмотрел, ничего нового и интересного пока не предвидится, а в гостях у соседки будет несколько настойчивых девушек, которым он давно нравится.       Уже приняв душ и доев все гамбургеры, парень вспомнил о том, что говорили ребята с работы. Ему рассказывали о русских традициях встречи Нового года, традициях язычества, которые потом связали с православным Рождеством. Кажется, это называлось Коляда или как-то так. Отчего-то странное слово пришло на ум, и Джонсу стало интересно узнать подробнее, что же это такое. Просто так, для себя.       Он направился в гостиную. Здесь вся мебель была старая, но добротная. Диван и большое массивное зеркало у стены помнили, если верить рассказам тети, еще времена царской России. Было время, когда Альфред всерьез думал избавиться от этих музейных экспонатов и купить новую, более удобную и функциональную мебель, но те мысли давно забылись. За те три года, что он прожил в этой квартире, даже эта мебель стала ему дорога.       Присев за стол, парень включил компьютер.       — Привет, красавчик! — крикнул он своему отражению в зеркале.       Конечно, это весьма странно — здороваться со своим же отражением, но Джонс не особо думал о нормальности как таковой. Зеркало, к слову, в самом деле было большим, почти ростом с самого Альфреда, тяжелым и просто древним на вид. Но в нем определенно была своя прелесть.       — Попугайчика что ли завести? — задумчиво протянул Джонс, переключая внимание на экран компьютера. — Он хоть отвечать будет.       В таком случае его хоть кто-то будет ждать дома.       Парень сразу же залез в интернет. Он обратил внимание на рекламный баннер в левой части экрана, на котором красовалась надпись: «Чудо произойдет. Попроси Деда Мороза, он исполнит твое желание».       Джонс хмыкнул:       — Ну да, конечно.       Взгляд словно сам собой переключился на новогоднюю елочку, которую Джонс украсил еще в начале месяца, и на стоявшего как раз рядом с ней Деда Мороза. Игрушечная фигурка, которую Джонс непонятно зачем купил на новогодней ярмарке, смотрела на него своими неживыми глазами. Альфред откинулся спиной на удобный стул, а после сказал:       — Дед Мороз, если ты и правда можешь исполнить мое желание, подари мне любимого человека. Мне больше ничего не надо, честно.       Он улыбался, прекрасно понимая, как это глупо, но ведь никто не может помешать ему дурачиться. Уже мгновение спустя он снова смотрел на экран, открыв первую попавшуюся статью про Коляду.       В тот миг парень еще не знал о том, что загаданное в Коляду искреннее желание непременно исполнится. Именно в Коляду, а не под Новый год. Но откуда ему было об знать…

***

      На уздечках болтались маленькие колокольчики. Всадники вихрем пронеслись мимо, что-то выкрикивая на ходу, а девчушки, облаченные в перевернутые наизнанку тулупы, звонко засмеялись. Они пробирались по сугробам, весело хихикая и что-то обсуждая.       — Остались только ножки да рожки, бедный Антипушка! Ох и не сладко ему придется!       Одна из девушек густо покраснела и спрятала лицо под меховым воротом. Рожки, венчавшие ее голову, едва не упали к ногам, благо подоспевший брат вовремя удержал их.       — А вам лишь бы языками чесать, дуры, — заметил он. — Вот выйдет Олька первой замуж, локти себе кусать будете.       — Да полно тебе, Ванечка, — тут же сказала Оля под смех подружек. — Пусть болтают, что хотят.       Ваня лишь мотнул головой, но все же промолчал. В тулупе наизнанку было неудобно, да и девичий смех уже надоел, но он обещал сестрам, что будет колядовать с ними. Настя, самая старшая из них, важно шла впереди. Она то и дело всех торопила, а на заготовке у нее было множество песенок, услышанных от бывалых, которые она помнила наизусть.       — Что за двор чудесный, что за день прелестный! Эгей, хозяйка, двери отворяй, меду выпить дай!       Девушки дружно загалдели, и в тот же миг на крыльцо выбежала босая женщина, на ходу натягивая шерстяной платок на голову и поправляя нарядный сарафан.       — Ой, да гости дороги!       Она была румяна, с полными щеками и большими глазами. Ванька тут же спрятал лицо за маской, что сделала для него младшая сестрица Наташенька, да спрятался сам за Олей. Неловко ему было быть парнем в веселой девичьей компании.       Настя принялась расхваливать хозяев дома, их резную избу и расписные оконца, желать им процветания, урожая добротного и здорового скота, а за спиной румяной хозяюшки уже суетился супружник ее, готовя угощения в благодарность за колядования.       Много же домов они обошли, много добра пожелали, весь день колядовали, а потому и устал Ванька. Не любил он сильно шумные гулянья, так и хотелось посидеть в родной избе на печи, в тепле да уюте, помечтать о жизни лучшей и спокойной, подумать там о всяком, или же вести разговоры с соседкой иноземной, цыганкой Радой, у которой было полно всяких диковинных историй о чудесах невиданных.       Щедро их угостили хозяева. Даже Оля так обрадовалась, что и забыла, как подруги шутили про нее и Антипа. И один лишь Ванька не был рад всему этому раздольному веселью. Ему нравилось смотреть, как зажигают новый огонь, но колядовать в кругу хихикающих девиц было уже просто выше его сил.       — Оленька, пойду я домой.       Сестра посмотрела на него с удивлением, округлив свои большие голубые глаза.       — Ну что же ты так, Ванечка?       — Утомился я, сестрица. Сил нет больше.       Девушка оглянулась, дабы знать, что никто более их не слышит. Все уже спешили к новому дому, а Настя уже кликала хозяев, заправляя вышитый платочек в валенок.       — Иди тогда ко двору, Ванюша. Я скажу Наташеньке, чтобы она не волновалась, а ты смотри печь растопи и не сиди в холоде.       Ванька тут же кивнул ей и поспешил в сторону вытоптанной дорожки, стараясь не попадаться на глаза младшей сестре. Уж Наташенька его не отпустила бы одного, за ним бы увязалась. Он не оглядывался и уже слышал, как девочки начали петь новые песни своими звонкими голосочками. И пусть дальше радуются и желают всем добра, а Ваньке хотелось лишь скорее оказаться дома, в тепле.       Едва он достиг своей избы, послышался голос со стороны.       — Ванюша, а ты что же не колядуешь со всеми?       Обернувшись, парень увидел соседку Любаву, девушку полненькую, красивую, но в девках засидевшуюся. Та шла с коромыслом, на котором висели ведра полные воды.       «Нехорошая примета» — подумал Ванька.       — И без меня есть, кому колядовать, — отозвался он. — А мне дела надо делать, а не веселиться.       Любава тут же засмеялась. Ее смех был не таким, как смех сестриц, куда более грубоватый, не такой звонкий.       — Эх, хороший ты парень, Ванюша, — сказала она. — Тебе бы жениться надо на девке хорошей.       Ванька только усмехнулся.       — Дура ты, Любава. В святки только волки женятся!       Он тут же помчался в избу, стряхивая с себя снег, а Любава так и застыла на месте.       — Так святки-то закончатся скоро! — закричала она, но Ванька уже скрылся за дверью. — Как и девки, — продолжила Любава уже себе под нос. — Как и мужики не женатые. Эх…       Она поплелась дальше.       Между тем Ванька затопил печь и забрался на нее с ногами, стараясь быстрее согреться. На улице уже стемнело, но колядки были в самом разгаре. Многие ставили на крыльцо свечи, слышались веселые голоса. Ванька был рад, что остался в стороне от общего праздника.       — Хозяева!       Парень тут же подскочил на месте. В открывшемся дверном проеме показалась цыганка Рада.       — Заходи!       Он не стал слезать с печи, но подполз поближе к краю, чтобы видеть Раду. У той с пышных черных кудрей то и дело сползал шерстяной платок. Она подобрала многочисленные юбки, чтобы переступить высокий порог, а после закрыла за собой дверь.       — Святки только начались, а ты уже ленишься на печи, Иванушка, — сказала цыганка. — Что же ты так?       Цыганскую семью в деревне не любили. Кликали ведьмами, боялись наречий их незнакомых, но не гнали никогда. Ваньке же они нравились. Уж больно много интересного цыгане видали, много могли рассказать всего. Про земли туземные, про страну невиданную, в которой в нового Бога верят да в воду по макушку окунаются, едва родившись, в угоду Богу этому. Или про других кочевников, воинственных и жестоких скотоводов. Да и мало ли что. Ведь все это было едва ли не чудом для мечтательного Ваньки, а потому он мог слушать эти речи хоть целыми днями.       — Не ленюсь я, колядовал уже. А в святки можно и дома сидеть, другими делами заниматься. Сама ты мне об этом говорила.       — Говорила-говорила, — закивала цыганка. Она прошла в дом и присела на скамью. Этой женщине было уже много лет, но сколько точно не знал никто. И пусть лицо было морщинистым, но в волосах не было седины. — Уж коль ты дома, хочешь погадаю тебе? В святки всякое гадание правдиво.       — А тебе бы все гадать и гадать, — Ванька потянулся всем телом, но потом все же слез с печи. — Ну и ладно, погадай. Судьбу свою хочу узнать, где счастье мне искать.       Цыганка заулыбалась ему шире.       — Неси давай зеркало серебряное, погадаю и правду тебе всю расскажу, как есть и без утайки.       Зеркало в доме Ваньки было. Оленька без него не смогла бы и прожить, недаром она первая красавица на деревне. Как-то раз цыганка Рада гадала ей с этим же зеркалом. Ванька тогда только плюнул под ноги себе, да ушел прочь. Негоже это заниматься ерундой такой. Совсем другое дело святки. Эти дни особые, и в эти дни кончается один год и начинается другой, предки почившие выходят в мир, как и духи с рогами, и шепчут они правду всем на ушко. А потому все в святки и гадают, кто на что. Вот и решил Ванька, что коли одни они, то можно узнать о судьбе своей.       Они уселись за столом, поставив на него зеркало. Цыганка зажгла три свечи. Одну из них она поставила прямо перед зеркалом, вторую чуть в сторонке, а третью в руках держала. Усадив Ваньку за стол, Рада встала за его спиной. Она принялась водить свечей из стороны в сторону.       — Смотри в зеркало серебряное, Ванюша. Смотри, а я судьбу твою отыщу. Но и ты смотри внимательно.       Знать не знал Ванька, как надо в зеркале судьбу свою искать, но все же смотрел он. Смотрел, но видел лишь самого себя, немного растрепанного, румяного, щекастого и ничего толком не понимающего. Постыдившись немного, он пригладил свои светлые волосы, не такие солнечные, как у сестриц, а куда белее, и куда более непослушные. Однако цыганка цокнула языком, а после провела свечей у него перед носом, приговаривая что-то на неведомом наречии.       Долго она приговаривала, долго водила свечей, а после так и замерла, пораженная чем-то.       — Ой, беда…       Поднялся Ванька голову да посмотрел на нее. Бледная была Рада совершенно и словно напугана чем-то.       — Что такое?       Схватилась цыганка за сердце, уронив на пол свечу. Та погасла, а Ванька с места вскочил, чтобы чего доброго и Рада не упала. Усадил он ее на стул, а сам склонился над ней, опасаясь, как бы не случилось чего.       — Да что же ты так побелела? Аль испугало тебя что?       Цыганка помотала головой.       — Ой, страшная судьба у тебя судьба, Ванюша. Коротенькая такая да страшная, несчастная. Да что ж так, пропадешь ты, добрый молодец, сгинешь скоро, и поминай как звали.       Замер Ванька, потрясенный словами такими. Он и сам присел, опечаленный. Неужто это и шепнули цыганке духи? Неужто не судьба ему повидать чужие края и чудеса иноземные?       — Так, стало быть, сгину?       — Сгинешь, Ванюша, — запричитала Рада. — Убьют тебя злые печенеги, ох убьют, не успеют и святки закончиться, как не станет тебя, доброго молодца такого.       Все повторяла цыганка страшные слова, а Ванька так и задумался. До чего ж умирать-то не хотелось, до чего ж не хотелось с миром прощаться, так его и не повидав толком.       — И видно не судьба мне с суженным повидаться?       Грустно было от этого, ох грустно. А ведь Ванька все ждал и ждал, что сведут его боги с тем, кого он полюбит всем сердцем, кто отрадой ему станет да приласкает его. Но боги жестоки оказались, смерть ему приготовили от рук злых печенегов.       — Ох, не судьба, Ванюша, — сказала цыганка. — Суженный твой дуже далеко. Да так далеко, что за всю жизнь и верхом на вороном жеребце до него не добраться.       — Это где же? — удивился Ванька. — В Царьграде что ли?       — Нет, не в Царьграде, Ванюша. Он даже не в нашем времени. Нет его еще на свете, да не скоро он появится. Столетия вас разлучают, добрый молодец. Долгие столетия.       Совсем уже ничего Ванька не понимал. Разве ж может быть так, что суженный его и не родился вовсе. Что сам Ваня помрет скоро, а его суженный и вовсе родится лишь множество лет спустя?       — Да как так-то, Рада?       — А вот так, — отозвалась грустная цыганка. — На роду так написано. Тебе смерть пророчат боги в святки эти, а ему одиночество вечное да тоску по тому, кого он и знать-то не знал.       Ох, и изумился Ванька словам этим жестоким.       — Бред ты несешь, цыганка. Врешь ты все. Не может такого быть, и не могли так боги рассудить.       Но Рада смотрела на него уверенно, и сколько же грусти искренней было в глазах ее черных. Понял Ванька, что не лгала одна. Духи ей нашептали жестокую правду, и не будет ему счастья в мире этом. Сгинет он, любви не познав.       — Ох, и жалко мне тебя, Ванюшенька. Хороший ты молодец, добрый такой да красивый. Как же так-то…       Печаль и горе охватили Ваньку в тот миг. Сорвался он с места, к печи подошел и в огонь посмотрел. И стали ему ненавистны и святки, и гадания, и правда эта, что сердце обжигала, словно таким же вот огнем. Так стоило ли вообще гадать, чтобы узнать такое? Да лучше б жить в неведении, не знать всего этого, а после сгинуть, но хоть с верой в счастливое будущее. Малодушным был Ванька, как видно. Не хотел он умирать, а жить хотел да любить.       — Поди-ка ты Рада домой, одному мне побыть надо.       Не сразу цыганка с места поднялась. Закрыла она зеркало шалью черной, а после посмотрела снова на Ваньку.       — Жалко мне тебя, ох жалко, — повторила она. — Не хочу я, чтоб сгинул ты, хочу, чтобы счастлив был.       Но молодец и не обернулся к ней.       — Да как уж тут быть, коль боги счастья мне не хотят. Не люб я им, хоть люб тебе, да только что ты-то сделаешь супротив их воли божеской? Ничего ты не сможешь.       Но цыганка была молчалива и спокойна. Смотрела она на Ваньку долго, смотрела, словно задумала что-то. Поднялась она с места, да подошла к нему. Едва лишь платок ее вязанный с кудрей черных упал, обернулся Ванька, да головой мотнул. Подошел он, чтобы подобрать платок, но тут же вцепилась ему в руку цыганка.       — Знаю я, Ванюша, как помочь тебе.       Крепко она руку чужую держала. Не по себе Ваньке стало от взгляда ее странного.       — Да как же ты мне поможешь?       — Не я помогу, а духи помогут спасти тебя. Духи в святочные дни добры к нам, и просьбам нашим они внемлют, Ванюша. Уж коли мы попросим, спасут они тебя.       Замер Ванька. Хотелось ему очень жить. Быть может, и окажутся духи так сильны и к нему милостивы, но не прогневают ли они богов, не накажут ли боги их всех? Но и еще кое-что гложило душу молодцу.       — Так на что мне жизнь такая, в которой любви не будет? Если суженный мой от меня на столетия далеко, лучше сгинуть мне, да не мучиться, зная, что его не увижу.       Блеснуло что-то в глазах Рады в тот миг. Притянула она Ваньку к себе поближе, да шепнула совсем уж тихо.       — О том я тебе и толкую, Ванюша. Не в наш век жить ты должен был, не место тебе тут.       И снова удивился Ванька пуще прежнего.       — Как это не место мне тут? А где же мне место тогда?       — А там же, где суженный твой. Сгинешь ты здесь, ибо не место тебе в веке этом. К суженному тебе надо.       — Так ведь сама же ты сказала, что не доберусь я до него, даже если буду всю жизнь скакать на вороном коне.       Цыганка ему в ответ закивала.       — Сам-то не доберешься, но вот духи помогут. Но тебе решиться надо, Ванюша. Распрощаться надо будет с жизнью такой, с сестрами твоими, да с домом родным. В ином времени и жизнь иная будет, и страху она наведет на тебя, коли не примешь ты ее.       Думал Ванька над словами этими. Окинул он взглядом хату родную, печь любимую, стол да утварь. Покинуть дом и сестриц родных — тяжко-то как. Но ведь он и без того их скоро покинет, смертью для него скоро жизнь обернется.       — Но жизни той иной суженный мой будет? — с опаской спросил он.       И вновь цыганка закивала.       — Будет, Ванюша, будет.       Тяжко было Ваньке в тот миг. Думал он и думал, а цыганка смотрела на него, да ответа ожидала. Кивнул тогда добрый молодец старухе, да голову низко отпустил. Не хотел он умирать. Жить хотел да любить. И ведь кто не хочет-то? А посему решился Ванька. Узрела Рада в глазах его решение, да и отпустила его руку. Сама она склонилась и платок подобрала.       — В полночь духов все больше, и добрее они будут, — сказала она. — Тогда-то мы их и попросим. Будь у зеркала, да смотри, чтоб сестрицы твои крепко спали. И готов будь, Ванюша, не бойся ничего. Будет тебе счастье, надо в святки верить в чудеса.       Ушла цыганка, более ничего не сказав, а Ванька еще долго в думах был. Сидел он за столом, шали с зеркала не убирая, о многом думал. Но пуще прочего ждал он, когда же духи милость окажут, да встречу ему с суженным назначат. Решился он, смирился с тем, что не место ему тут. Пойдет он в другое время, к своему счастью.

***

      Альфред устало потянулся всем телом, разминая затекшие мышцы. Он долго читал про Коляду, и в итоге понял целое нифига. Даже немного обидно, ведь на это ушло много сил. Послышался звонок в дверь. Джонс поднялся с места и немного поморщился, а после поплелся к выходу.       — Феденька.       Увидев опять соседку, парень улыбнулся.       — Добрый вечер, Клавдия Никитична, — сказал он, несмотря на то, что они уже здоровались. — Ночь уже, а вы все не спите?       Старушка улыбнулась ему.       — Да мы с внучками пирогов напекли на праздник, вот и решили тебя угостить.       Она протянула парню большую тарелку с ароматным пирогом, явно с пылу с жару. Альфреду стало неловко, хотя он безумно любил все то, что приносила ему соседка. Просто к этой ее щедрости и такому отношению сложно было привыкнуть даже за годы соседства, и Джонс попросту не понимал, за что вообще эта женщина так его любит.       — Не стоило, Клавдия Никитична…       Но старушка знала наперед все, что он мог бы сказать, а потому прервала его.       — А ну молчи. Ты один живешь, тебе никто домашнего не приготовит, а мне не сложно, так что угощайся, кушай на здоровье.       — Спасибо, — отозвался Альфред.       Как же ему все-таки повезло с соседями.       Кивнув, Клавдия Никитична пожелала ему спокойной ночи и ушла, а парень поплелся с пирогом обратно в гостиную. Он выключил компьютер, чтобы дать уже глазам отдохнуть, а после снял очки с переносицы. Пирог пах невероятно вкусно, так и хотелось его скорее съесть, и Альфред решил, что не стоит отказывать себе в таком удовольствии. Уже через пару минут он принес с кухни нож и тарелку, а после ел действительно очень вкусный пирог с вареньем.       Жизнь была прекрасна, но все же было бы куда лучше, если бы кто-то делил с ним все эти радости.

***

      Была уже глубокая ночь, когда Альфреда разбудило нечто странное. Он очнулся на диване едва ли не в обнимку с тарелкой и не сразу понял, что не так. Было светло, словно кто-то в углу включил светильник, но парень хорошо помнил о том, что у него нет никакого светильника. Открыв глаза и убрав в сторону тарелку, он приподнялся и отыскал рукой лежавшие рядом очки. Свет был как раз с той стороны, где стояло старое зеркало. Или… Парень пригляделся и вдруг понял, что этот свет именно из зеркала.       Стало очень страшно.       — Призрак?       Подобная дребедень очень сильно пугала парня, хотя он и старался убедить себя в том, что не верит в паранормальные явления. Верить-то он в них еще как верил.       Первой мыслью было бежать сломя голову куда угодно и громко при этом кричать, но парень вдруг замер. Он поднялся на ноги и присмотрелся. Где-то там, где-то внутри зеркала, горели свечи. Да, звучит странно, но они там в самом деле горели, именно внутри зеркала, а не перед ним.       — Иди, — послышался женский голос. — Смелее иди, судьбу свою ищи.       Голос звучал поразительно отчетливо, но при этом словно издалека. Это было очень странно, но Альфред так и не отозвался на него. Он сделал неуверенный шаг вперед.       Да, там в самом деле были свечи и что-то еще. Другая обстановка, словно вместо зеркала здесь материализовалась дверь в другое помещение. Джонс никогда не проверял, есть ли за зеркалом дверь, но разве она там могла быть, если за стенкой нет другой квартиры? Или там какое-то тайное помещение? Или что-то вроде того?       Джонс хмыкнул. Он ничего не понимал, но, наверное, стоило разобраться с этими странными соседями и узнать, что им вообще надо и давно ли они обитают у него за стенкой. Едва он, набравшись смелости, подошел к зеркалу, как там показался человек. Альфред так и замер на месте, едва увидев незнакомца.       Тот был в просторной рубахе, опоясанной широким красным поясом, в странных штанах причудливого синего цвета и теплом тулупе, накинутом на плечи. Отчего-то на ум сразу пришли люди с фотографий, которые он смотрел еще вечером в сети. Люди в национальной русской одежде — они были одеты как-то очень похоже на это. Не так, чтобы прям так же, но все же.       В общем, незнакомец смотрел на Джонса так же потрясенно, как и сам американец.       — Ну же, иди смелее, — повторил женский голос.       Незнакомец как-то очень мило и трогательно заморгал, заставив сердце Альфреда екнуть. Вот парень протянул руку вперед, и Джонс вдруг осознал, что этот черт знает кто очень высокий и широкий в плечах, несмотря на то, что лицо у него такое миловидное, почти детское. Светлые волосы забавно торчали в стороны, на шее виднелся плотный теплый шарф. Альфред уже и сам не понимал, что и зачем он делает. Он просто протянул руку вперед сам, и в тот же миг их ладони соприкоснулись. Чужая кожа была холодной, немного загрубелой, а ладонь большой, широкой и немного мозолистой. Он невольно сжал ее, а парень из зеркала (из зеркала ли?) вдруг заулыбался. Его глаза очень странного, сиреневатого оттенка просто засияли от самого настоящего счастья.       Альфред вдруг осознал, что этот не пойми кто рад встрече с ним. Рад настолько, что вот так сияет. Это было очень странно, действительно странно, но Джонс перестал думать о странностях. Он зачем-то резко потянул незнакомца на себя, и тот споткнулся о выступ, в результате чего выпал из зеркала.       Альфред успел поймать его лишь чудом. Парень был отнюдь не легким, удержать его было сложно, но Джонс в итоге смог. Они оказались так близко друг к другу, так невероятно близко, что теперь Альфред мог чувствовать его дыхание на своем лице и бешенное биение его сердца. Пусть руки у парня были холодными, но сам он был горячим и таким… мягким, удивительно живым. Его меховой тулуп упал где-то за спиной, свечи погасли, а проход вдруг перестал быть проходом. Когда в комнате снова потемнело, Джонс словно очнулся от транса.       — Какого черта?       Он отпустил парня, который уже уверенно стоял на своих двух, а после помчался к включателю. Как только свет был включен, незнакомец потрясенно осмотрелся. Он словно узрел второе пришествие, причем со всех ракурсов одновременно.       — Ох, и чудеса-то какие. Раз, и светло как днем.       Голос у него тоже был странным. Вроде уже давно сломавшийся голос взрослого юноши, а вроде еще совсем мальчишеский.       — Так… — он посмотрел еще раз на парня, а потом на зеркало. Да, это снова было зеркало, самое обычное и без всяких проходов. — Ты… Ты кто вообще такой?       Незнакомец вновь обратил на него свое внимание.       — Я-то? — заулыбался он. — Так Ванька я, Брагинский.       Альфред нахмурился.       — А откуда ты взялся?       — Так из Брагино и взялся, — ответил парень. Поняв, что это американцу ни о чем не говорит, Ванька продолжил: — Деревня такая, недалеко от Пскова. Я родом оттуда.       Это, опять же, так ничего и не прояснило. Джонс откровенно нервно хихикнул, а после поплелся обратно к зеркалу. Ванька все так же пялился во все стороны, приговаривая что-то о чудесах, а Альфред тем временем постучал пальцем по поверхности зеркала, а после сдвинул его с места. Поразительно, но никакого прохода в самом деле не было. Для того, чтобы это осознать, потребовалось минут пять полного молчания. Он не сразу заметил, что восторженный непонятно чем Ванька Брагинский, кто бы он там ни был, с воистину детским восторгом осматривал и щупал все то, что видел. Вот он добрался до окна и выглянул в него. Там, насколько помнил Джонс, при свете фонарей открывался неплохой вид на спальный район и местный парк.       — Ох, чудеса-то какие! — воскликнул Ванька. — Какие в ваше время высокие избы строят!       Альфред отморгался, мысленно досчитал до пяти, а потом снова проверил зеркало. Нет, никакого прохода тут в самом деле нет.       — Так, — сказал он. — Эм… Ванька?       — Да?       Тот обернулся. От его невероятной улыбки в Джонсе вновь что-то екнуло, не факт, что опять сердце, но точно что-то екнуло. Левые мысли мешали думать о более важных вещах, и это немного напрягало.       — Ты можешь объяснить мне, как ты сюда попал?       Брагинский тут же активно закивал.       — Меня перенесли духи предков. Ну, еще цыганка Рада помогла, без нее бы я точно не справился.       Он опять посмотрел в окно, а Альфред снова завис.       — Цыганка, — проговорил он. — Духи… Духи предков…       Все было настолько бредово и непонятно. Джонс заподозрил, что он, очевидно, тронулся рассудком, ну или просто спит и видит странный сон, но вот Ванька снова обернулся и направился к нему. Когда этот верзила его крепко обнял, Альфред просто растерялся. Нет, это точно не сон. А объятия, к слову, были такие теплые, уютные прям.       — Я так рад, если бы ты только знал. Я гадал в святки и узнал о том, что нам не дано свидеться, но духи проявили милость, и вот теперь я с тобой. Суженный мой.       Вот тут-то Джонс и перестал что-либо понимать окончательно.       — Суженный? — переспросил он. — Какого черта ты несешь? И почему ты так странно разговариваешь?       Наконец, Ванька разжал объятия, а Альфред поймал себя на мысли, что не хотел бы эти самые объятия размыкать, уж больно так было хорошо, что и мучили его непонятки. Брагинский все так же улыбался.       — Из другой я эпохи пришел, столетия были между нами. А сейчас я обнять тебя могу, да в глаза твои смотреть небесные. А что это такое у тебя?       Он коснулся пальцем оправы очков с таким любопытствующим видом, что Джонс понял — он тронулся. Не в смысле, что тронулся этот Ванька, хотя тоже не факт…       — Это очки, — ответил американец. — А ты… зачем пришел ко мне из другой эпохи?       — Так чтобы быть с тобой и любить тебя, — тут же ответил Брагинский. — Ты же мой суженный. И разве сам ты не чувствовал себя всегда одиноким в этом мире? Ты век бы прожил одиноким, а я бы сгинул там, без тебя. Но теперь мы вместе! — он снова просиял пуще прежнего. — Скажи мне, как тебя зовут, мой суженный?       Все было очень странно, а Джонс все так же ничего не понимал, а потому стоял столбом.       — Альфред.       — Как-как? — не понял Ванька.       — Альфред, — повторил Джонс. — Аль-фре-ед, — уже по слогам произнес он. Брагинский снова захлопал своими большими глазками.       — Фред… Федя? — с самым искренним недоумением спросил он.       Американец только нахмуриться и смог.       — Ладно, Федя, — согласился он.       — Феденька, — Брагинский снова его обнял. — Как же я рад, что свиделись мы. Давай же будем теперь любить друг друга, да счастье друг другу дарить. Я ведь ждал тебя всю жизнь.       Он уткнулся Джонсу в шею, а тот в свою очередь, переборов себя и свое недоумение, приобнял его в ответ. Взгляд словно сам собой упал на фигурку Деда Мороза у елочки.       «Это ты что ли эту фигню сделал?» — подумал он.       Если просто представить, что чертов Дед Мороз существует, и что вот так вот исполнил его заветное желание… Бред конечно, что обнимающий его парень в древнерусской одежде — вовсе не сон. Вот он, настоящий, живой и теплый. И если подумать, это именно то, о чем и мечтал Альфред. Кто-то вот такой милый и уютный, кто будет любить его и смотреть на него с обожанием.       — А как… — он невольно кашлянул. — Как такое вообще возможно?       — А в святки всегда чудеса происходят, — ответил Ванька. — Ведь это же Коляда.       Знакомое уже слово пронеслось в голове, заставив встрепенуться.       — Чудеса, говоришь…       Его все так же обнимали, а Альфред подумал о том, что если исполняется твоя самая заветная мечта, то не стоит этому удивляться. Возможно, лучше просто порадоваться и принять такой подарок. Подарок на Новый год или Коляду — без разницы вообще.

***

      С Ванькой Брагинским было немного сложно. Сложно потому, что он шарахался от всего, что видел, потому как все кругом было для него в диковинку, а немного потому, что он искренне старался не пугаться, а понять, что это и зачем оно нужно. Это действительно очень радовало, а порой вызывало искреннюю улыбку.       Ночь была бессонной. Альфред то и дело расспрашивал парня обо всем, не без труда смог определить, из какой именно эпохи тот пришел и как именно. Должно быть, тут была замешана какая-то магия или что-то вроде того. Ну, точно не машина времени, вряд ли таковая была в Древней Руси. А значит, дело именно в какой-то магии. Придется поверить теперь в магию, потому как пришлось поверить в то, что этот древнерусский парень вполне себе настоящий.       Ванька Брагинский был невероятно милым, таким чистым, светлым и ничем не испорченным человеком. Он разговаривал странно, порой говорил какие-то совершенно непонятные слова, но даже в этом была своя прелесть. А когда парень снял свой тулуп и по просьбе Альфреда избавился от своей мешковатой рубахи и надел одну из его футболок, Джонс вдруг понял, что у этого парня очень даже красивое тело.       И вот в итоге такая ситуация — два дня до Нового года, время, на которое выпадает Коляда, в питерской квартире у Альфреда Джонса парень из Древней Руси, невероятно искренний, весь такой по ангельски чистый и светлый, отчего-то просто обожающий хозяина квартиры, называющий его своим суженным, да при том еще и очень красивый, с миловидным личиком и сексуальной фигурой. Если это не исполнение заветной мечты, то что же это тогда?       В общем, пришлось Джонсу поверить в чудеса. Тут уж было, как говорится, без вариантов.       Ванька с невероятным любопытством смотрел на все — на мебель, бытовую технику, еду, столовые приборы. Особенно его напугали холодильник и телевизор. Джонс долго смеялся, объясняя ему, что это и почему оно так шумит, почему в ящике ходят человечки и почему они исчезают, если нажать на кнопку.       — Мне цыганка Рада так и говорила, — поделился Брагинский. — Жизнь в этом времени другая, и надо будет к ней привыкнуть. Но я привыкну, Феденька, я смогу.       Он все время улыбался, и уже ближе к вечеру Альфред осознал, что просто трепещет от этой невероятно милой улыбки. Он решил пока не водить парня на улицу, его там наверняка напугают автомобили. Лучше доносить до него реалии современной жизни постепенно. Ваня, по всей видимости, понимал, что да как, а потому показывал, что он благодарен своему «суженному». Он усваивал всю получаемую от него информацию, обдумывал все и запоминал. Когда Джонс сказал о том, что уже через два Новый год, Брагинский вообще не понял, о чем речь.       — Коляда, что ли? — уточнил он.       Альфред попытался объяснить что-то, но в результате едва не запутался сам. Лишь потом до него дошло, что Ванька не знает, что такое Рождество. Грубо говоря, он вообще не знает об Иисусе и о том, что колядки уже после принятия христианства стали частью празднования Рождества. Если говорить проще, Ванька и вовсе не христианин, а язычник, но Альфреда это совершенно не смущало.       Весь день Брагинский не отходил от Джонса, слушал его, смотрел, как и что тот делает. Он даже сразу понял, как пользоваться туалетом, как настраивать воду из-под крана и зачем вообще нужен холодильник. Снова и снова он твердил, что это чудеса невиданные. А ближе к ночи Альфред вспомнил о том, что у него в гостиной висит гирлянда. Когда он в полутьме включил ее, Ванька просто визжал от восторга, а сам Джонс чувствовал себя просто каким-то волшебником.       Ему это нравилось. Восторг Ваньки был таким искренним, в каждом его слове чувствовалась невероятная теплота. На какой-то миг Альфреду даже стало страшно: а вдруг это все просто сон, и утром этот парень исчезнет из его жизни так же внезапно, как он в ней появился. Эта мысль пугала. Поразительно, но за один лишь день он так привязался к нему и даже начал считать его своим. Джонса привлекало его тело, безусловно, но куда важнее была открытая душа и этот искренний взгляд.

***

      Утром Альфред вновь проснулся на диване, один, но заботливо укрытый пледом. Он резко вскочил с места и огляделся.       — Ванька!       На долю секунды стало так страшно, что он снова остался один, а Брагинский исчез, как прекрасный сон.       Однако со стороны кухни послышался знакомый голос:       — Что такое?       Уже через несколько секунд Ванька примчался к нему. Альфред облегченно выдохнул, а после густо покраснел, потому как на Ваньке была только футболка, которую он сам же ему дал.       — Ты… почему без штанов? — спросил он, честно стараясь смотреть в лицо парню, а не ниже пояса.       Тот пожал плечами.       — А ты почему кричал? Я испугался.       — Прости… Но где твои штаны?       Альфред старался не пялиться на чужие причиндалы, но из этого старания не вышло ничего путного. Напротив, он вполне выразительно уставился на чужой член, довольно крупный даже в состоянии полного спокойствия, в обрамлении светлого, почти что невидимого пушка. Отвести от этого глаза было ужасно сложно.       — Я хотел умыться, но быстро вспомнил о том, что у тебя нет бани. И лохани нет, а купаться надо в этой… как ее…       Парень беспомощно замер на месте. Почувствовав заминку, Альфред отлип от его паха и посмотрел в лицо.       — В ванне?       — Да, точно! — заулыбался Брагинский. — Я решил подождать, пока ты проснешься, поэтому пошел на кухню, а штаны оставил тут.       Он сказал это все с той невинной моськой, словно ему и в голову не могло прийти, что Альфред воспылает вполне определенным желанием, если увидит его голым. Хотя, возможно, так оно и было, он же сама невинность. Джонс вдруг почувствовал себя совратителем, хотя они с Ваней были почти что сверстниками, да и у самого него опыта в постельных делах было совсем не много.       А ведь если они сейчас вроде как пара, и Ванька в самом деле считает его своим суженным, у них должен быть секс. Не на второй же день, само собой, но когда-нибудь должен. Интересно, придется ли объяснять Ваньке всякую муть про пестики и тычинки? Рассказывать ему о том, что куда и зачем засовывается? Наверное придется, когда он будет к этому готов. Давить на него не хотелось.       При всем этом Альфред понимал, что он сам уже воспринимает Ваню как часть своей жизни. Он уже представлял их дальнейшие будни, представлял, как будет возвращаться домой, как Ванька будет его встречать с этой вот улыбочкой. Это странно, но этот чудик из прошлого был прав — им просто самой судьбой было уготовано быть вместе. Это именно тот человек, о котором Джонс всегда мечтал. И плевать, что он просто вылез из зеркала минувшей ночью, пришел из Древней Руси, сотворив невозможное. Это все было так неважно.       — Ладно, — кивнул он, поднимаясь на ноги. — Давай, пошли. Я помогу тебе разобраться там.       Брагинский тут же закивал и пошел первым к ванной, а Альфреду снова стало не по себе. Он уставился теперь уже на чужой зад, облизнулся, сглотнул, а после вспомнил о том, что нельзя вести себя, как животное, и попытался взять себя в руки.       — Ох… — только и выдохнул он.       Ванька был просто чертовски хорош. И ведь видно, что вся эта красота природная, и мышцы его, и ноги длинные и красивые, и эта задница, такая аппетитная… Но об этом нельзя было думать. Надо сперва хотя бы дать парню свыкнуться с новым для него миром, а потом уже подводить дело к интиму.       — Эта штука меня пугает, — признался Брагинский, указав пальцем на душевую лейку.       Альфред лишь усмехнулся.       — В ней нет ничего страшного. Как в воде, которая сама идет из крана, если повернуть ручку.       Взяв лейку в руки, Джонс повернул ее в сторону кафельной стены, дабы струи не попали на него самого, а после повернул винтик крана. Полилась теплая вода.       — Можно спокойно мыться, пока она висит там. Вода сама будет течь на тебя, и сама же выливаться куда надо.       Объяснять столь простые вещи Альфред немного устал, но он прекрасно понимал, что иначе нельзя. В конце концов, Ванька-то из дремучей древности пришел, откуда ему все это знать? Зато он поймет и запомнит, если доступно и терпеливо объяснить.       — Ох, и чудеса, — улыбнулся Брагинский. — Ох, и диво дивное. А можно мне подержать?       Альфред в ответ широко заулыбался.       — Да, конечно. Держи.       Едва лишь он отдал душевую лейку Ваньке, случилось нечто странное. То, чего Джонс точно не ожидал. Брагинский громко засмеялся, а потом повернул лейку к нему. В лицо Альфреду ударили теплые струи. Он вздрогнул всем телом, а потом закричал:       — Ты что творишь?       Но Ванька лишь громче засмеялся. Когда вода активно закапала на пол, Джонс моментально вспомнил о том, что там можно соседей снизу затопить. Будет очень плохо, если он устроит такой неприятный сюрприз Клавдии Никитичне.       — А ну перестань!       Он кинулся на Брагинского и попытался вырвать у него из рук лейку. Да, вернее было бы закрыть кран, но почему-то это в голову в тот миг не пришло. Ванька так задорно смеялся, смеялся, что Джонс почему-то и сам начал смеяться в ответ. Он затолкал Брагинского в ванну, а потом наконец вырвал из его рук лейку и принялся обливать наглеца водой. Очевидно, его странный гость нашел это дело невероятно забавным. Он засмеялся еще громче, а с его волос уже вовсю капала вода.       Альфред даже не заметил, как все закрутилось. Его собственная одежда прилипла к телу, равно как и тело Вани облепила футболка, и отчего-то им было невероятно весело. Они все смеялись, точно забыв обо всем на свете, а потом Альфред, наконец, повернул винтик крана, найдя его на ощупь, не оборачиваясь. Очки были мокрыми и почти сползали с носа, и это немного раздражало, но, несмотря ни на что, американец был просто в восторге от этой эмоциональной встряски. Он и забыл, как порой здорово вот так просто подурачиться от души.       Ванька все улыбался. Когда лейка упала в ванну к их ногам, он вдруг оказался совсем-совсем близко. Его рука ловко сняла чужие очки, а после он без всяких стеснений чмокнул Альфреда в губы. Так легко и целомудренно, словно по-родственному. Джонс замер. Он вновь растерялся, не зная, как на это реагировать.       Его тело заметно напряглось, внизу живота стало тепло. Взглядом он скользнул по рукам Ваньки, таким сильным и рельефным, его груди, которую столь откровенно облепила футболка. Брагинский сразу заметил такое внимание к себе. Чуть отстранившись, он снял с себя футболку, оставшись совершенно обнаженным. Его лукавая улыбка заставляла теряться еще сильнее, а вид его тела так и вовсе срывал башню. Альфред еле вспомнил, как надо дышать.       — Ты… чего это?       То, что происходило сейчас, явно не было забавой. Брагинский прикусил нижнюю губу, умудрившись при этом выглядеть одновременно невероятно пошло и невинно. Он взял руку Альфреда и приложил ее к себе на грудь, туда, где глухими стуками отдавалось биение сердца.       — Меня никто прежде не трогал, — выдал он. — А сейчас настал момент.       Джонс смотрел на него, точно завороженный, не сильно понимая смысла слов. Когда Ванька снова оказался ближе, тормоза сорвало окончательно. Он подался вперед, едва не впечатав Брагинского спиной в холодную стену, жадно касаясь его губ своими, заключая первый, настоящий поцелуй. Ванька тут же отозвался на это, приобняв его за плечи и вжавшись в него всем телом.       Это было слишком хорошо и слишком невероятно, чтобы быть правдой. Каким бы невинным не казался Брагинский, он определенно точно хотел близости, и Альфред это осознал в полной мере в тот миг, когда ладонь Ваньки сжала его возбужденную плоть сквозь ткань мокрых брюк. Он оторвался от чужих губ, таких манящих и сладких, а после выдохнул. Перед глазами все мутнело, в ушах шумело, а Джонс не понимал, попросту не хотел понимать, отчего вообще. Он сжимал руками тело перед ним, бока Ваньки, его бедра, такие невероятно мягкие. Выдержка уже умчалась прочь, помахав на прощание ручкой.       — Ты… хочешь этого?       Альфред не знал, зачем он это уточняет. Потому, что Ваня девственник, а он сам не хотел бы причинить ему боль? Или потому, что у Джонса давно не было секса и он мог потерять голову и сотворить нечто, о чем бы потом пожалел.       Брагинский лишь улыбался, но сейчас немного по-другому. Как-то неуловимо иначе, более нагло, что ли.       — Конечно, хочу, дурень.       Несмотря на напряженность, Альфред усмехнулся. До чего же странная была эта ситуация.       — Это я-то дурень? Идем!       Он еле выбрался из ванны, не выпуская Ваньку из своей хватки. Этого парня хотелось просто до одури, Альфред и сам не понимал, как же так вышло, что он до сих пор держится, что он все еще не накинулся на него.       Почему-то они пошли не в спальню, хотя так было бы логичнее. О логике как таковой Джонс давно уже не думал. В одной из выдвижных шкафчиков тумбы, на которой стоял телевизор, лежала аптечка. В ней — Альфред точно это знал, — лежал тюбик с вазелином. Зачем он ему вообще нужен был, уточнять не стоит. Факт в том, что он был именно там, и именно поэтому Джонс направился в гостиную.       Гирлянда, оставленная гореть еще минувшим вечером, до сих пор переливалась огнями, хотя смотрелось это не так эффектно, как в темноте. На задворках сознания мелькнула мысль о том, что стоило бы ее выключить, ведь она сжирает немало энергии, а Джонсу еще коммуналку платить. Впрочем, глупая, но и весомая мысль, исчезла сама собой, когда Ванька, вырвавшись из его хватки, буквально опрокинулся на старый диван, как раз на теплый плед, тут же его немного промочив. Парня это совершенно не смутило.       Он вел себя так легко и просто, как ни в чем не бывало. Джонс подумал о том, что он сам понятия не имеет, какие нравы царили в том обществе, в котором вырос Брагинский. Быть может, там ко всему, что касается интима, относились намного проще. Не как к чему-то запретному, а как к простым предметам обихода. Например, как к процессу приема пищи. Это объясняло то, что Ванька такой раскованный, но не объясняло того, что он все еще девственник. Но если предположить, что это так, то не стоит удивляться тому, что для Брагинского вполне нормально считать своей второй половинкой его, мужчину.       Быть может, такие отношения тоже были когда-то нормой, а потом нормой быть перестали с приходом христианства? Этого Альфред не знал, историю он знал на твердую троечку. Да и вряд ли даже историки так плотно интересовались интимной жизнью дохристианской Руси. Об этой дохристианской Руси вообще мало что было известно, если так подумать. Но это все лирика, это все он узнает потом от самого Ваньки. Сейчас же, когда он так вольготно лежал на диване, чуть разведя свои ноги и смотрел на него откровенно выжидающе, думать о всяких важных вещах не хотелось совершенно.       Джонс сглотнул. Руки немного дрожали, когда он снимал с себя мокрую одежду, даже не обращая внимания на то, что под ногами уже набежала небольшая лужица. Он разделся, а после в спешке бросился к шкафчику. Стараясь дышать ровнее и не нервничать, он, наконец, изъял искомый тюбик. Когда он обернулся, его настиг любопытствующий взгляд сиреневатых глаз. В отличие от него самого, Ванька был совершенно спокоен и собран. Он даже ногой дрыгал в воздухе невероятно лениво, словно ему просто скучно и он не знает, чем себя занять.       Джонс не знал, как на это реагировать. Он вновь сделал глубокий вздох, а после вернулся к дивану и присел на его край. Его крупноватый член, уже налитый кровью и немного влажный от воды, просто стоял колом, требуя внимания к себе. Это тоже смущало, но по всей видимости, только самого Альфреда.       — Ты… точно хочешь? — спросил он, прекрасно понимая, сойдет с ума, если Брагинский передумает.       Ванька посмотрел на него, как на полного идиота, а после чуть подскочил с места и резко потянул его на себя. Джонс едва не сжал тюбик со всей силы, благо он был закрыт, и упал на Ваню. Не сильно удачно, но как раз так, как надо, в аккурат ему между ног. Его плоть коснулась плоти Брагинского, так что Альфред восторженно выдохнул. Уже через миг Ванька завлек его в поцелуй, невероятно горячий и откровенный.       Они оба были разгорячены и оба хотели большего. Трогая друг друга, лаская в самых сокровенных местах, они просто пьянели от страсти, пока Ванька не шепнул Альфреду на ухо.       — Давай, овладей мной. Быстрее.       Это была провокация чистой воды, но Джонс был только рад пойти у него на поводу и сделать то, чего они оба так яростно хотели. Откупорив крышку тюбика, он выдавил себе на пальцы вазелин, слишком много, пожалуй. Но разве это имело значение…       Он запустил ладонь к чужой промежности. Брагинский невероятно чувственно выгнулся и развел ноги шире. Альфред усомнился было в том, что он и правда девственник, но стоило ему попытаться протолкнуть в него палец, сомнения отпали. Ванька прикусил губу, а Джонс едва не спятил, только представив, какого-же будет войти членом и этот невероятно узкий, совсем еще нерастянутый анус.       Брагинский с шумом выдохнул, когда палец с трудом вошел в него на одну фалангу. Было очевидно, что он испытывает дискомфорт и пытается расслабить мышцы, но в первый раз это совсем не легко сделать.       — Тебе больно? — осторожно поинтересовался Альфред, когда указательный палец полностью вошел.       Ваня был потрясающе узким и таким невероятно горячим внутри, что у перевозбужденного Джонса из уретры начала активно капать смазка прямо на впалый живот Брагинского. Тот через силу улыбнулся ему.       — Нет, все хорошо.       Альфред кивнул. Собственная выдержка уже подводила. Словно поняв, в каком он сейчас состоянии, Ваня вдруг потянулся рукой к его члену. Едва эта ладонь прошлась по стволу, очерчивая проступающие венки, Джонс восторженно выдохнул, чувствуя, как перед глазами пляшут искры. В тот миг он мог жалеть лишь о том, что остался без очков, а потому кое-что видит немного мутно, но это было таким сущим пустяком.       Все то время, что Альфред его растягивал, Ванька трогал его член, скользя ладонью то мучительно медленно, а то быстро, откровенно дразня и заставляя сходить с ума.       Именно Брагинский заставил американца от себя отстраниться. Альфред вытащил из него три пальца, которыми он растягивал его вход, сперва не поняв, что к чему, но потом все стало очевидно.       — Давай, ну же…       Ванька так красиво выгнулся, что Джонс едва не зарычал. Он буквально упал на него, уже во второй раз, и направил себя рукой в растянутое отверстие. Стенки мышц давили со всех сторон, заставляя теряться в ощущениях. Альфред медленно вошел, а после замер, стараясь взять себя в руки. Было бы слишком некрасиво сразу кончить. Но выдержка подводила. Он резко дернулся, вырвав из уст Вани громкий стон, а после повторил рваное движение. Несколько мгновений, и вот он уже в быстром темпе врывался в тело под ним, входя снова и снова, невероятно властно, сжимая чужие бедра едва ли не со всей силы.       Брагинский стонал невероятно громко и чувственно одновременно, и это сводило с ума едва ли не сильнее, чем его узкий вход. Джонс полностью отпустил себя. Он не просто брал, он нещадно трахал парня под собой, и это было даже слишком прекрасно, а Ваня ни коим образом не показал, что ему это не нравится. Он лишь громко стонал, буквально во весь голос, распаляя Альфреда еще сильнее.       В глазах окончательно помутнело, весь мир просто сократился до размеров этого старого дивана. Джонс вдруг осознал, что этот парень и есть его мир. Это его подарок судьбы, тот, о ком он и мечтал всю жизнь. Тот, ради которого определенно стоит жить и бороться. Он сам пришел к нему, бросив свой мир. Пришел ради него. И теперь Альфред сделает для него абсолютно все, горы свернет, если понадобится, все что угодно, лишь бы этот парень был с ним и был счастлив.       И пошел к черту весь остальной мир. Ванька Брагинский и есть весь его мир.

***

      Клавдия Никитична тихонько откашлялась, а после позвонила в дверь. Подождав немного, она снова позвонила. Наконец, послышался характерный щелчок. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Альфреда.       — Феденька, здравствуй, миленький.       У парня были мокрые волосы. Более того, он был не одет. На его теле была лишь простыня, завернутая на манер древнегреческой тоги. Прям таки Аполлон, не иначе.       — Здравствуйте, Клавдия Никитична, — немного смущенно улыбнулся он, старательно прячась за дверью.       — У тебя все в порядке, Феденька? — осторожно поинтересовалась старушка, стараясь выглядеть не сильно заинтересованной.       Парень кивнул.       — Да, все хорошо.       — Просто я слышала крики.       Альфред закивал.       — Да это просто мой друг кричал. Ему… эмм… приснился страшный сон, вот он и кричал.       Клавдия Никитична улыбнулась.       — Но, Феденька, я слышала крики про любовь.       Джонс тут же густо покраснел.       — А… ээм… Ему приснился страшный сон про любовь.       Старушка улыбалась крайне лукаво, явно уже все прознав.       — Ну, тогда ладно. Заходите с другом к нам завтра, если проголодаетесь, мы много вкусного наготовили.       Парень закивал.       — Спасибо, Клавдия Никитична.       Альфред закрыл дверь, а соседка просто ушла обратно, приговаривая себе под нос что-то про активную молодежь и про то, что любовь прекрасна.       Джонс вернулся в гостиную красный, как рак. Он плюхнулся обратно, прижимаясь грудью к спине Ваньки. Того немного разморило после оргазма, и выглядел он все так же трогательно и мило.       — Я никогда в жизни не был так смущен, — признался он.       Брагинский усмехнулся.       — Любить не стыдно.       — Ну, да.       Альфред вновь посмотрел на горящие гирлянды, а после прижал Ваню еще крепче к себе.       — Завтра Новый год, — сказал он. — Это как ваша Коляда, только немного по-другому. Мы загадываем желание под бой курантов. Говорят, оно должно непременно исполнится. Я уже знаю, что загадаю завтра.       Брагинский немного заворочался.       — И что же?       Альфред улыбнулся и поцеловал его в светловолосый затылок.       — Чтобы ты всегда был со мной.       На улице падал снег. Люди суетливо спешили по своим делам, готовясь к празднику, и было в этой непривычной суете что-то волшебное. Не многие знали о том, что чудеса происходят на самом деле. Не многие знали, что святки — удивительное время, в которое возможно все, если верить в чудо. Для кого-то чудеса уже свершились, а кто-то еще ожидал исполнения своих заветных желаний. А меж тем близился волшебный праздник Новый год, сменивший когда-то не менее волшебный и особенный праздник — Коляду.