Wordless

Я затягиваюсь в последний раз и отбрасываю сигарету в сторону, чувствуя, как к горлу поступает кашель. Я не курил слишком давно, чтобы теперь спокойно доставать из пачки сигарету за сигаретой, но это единственное, что помогало успокоить мои мысли в эти две недели. Поднимая глаза, вижу приближающейся каст «Бегущего в Лабиринте». Растягиваю губы в улыбке, перебрасываюсь дежурными шуточками с Ки Хонгом, подмигиваю Кае, выдерживаю твой долгий взгляд. Две недели. Две грёбаных недели я не видел тебя, Томми, и не то, чтобы я сейчас собираюсь устраивать скандалы с долгим и жарким перемирием, но ты облизываешь губы, и все мои мысли летят к чертям. Твой голос ломкий — ломкий как лёд, и я будто ломаюсь вместе с ним с каждым твоим словом, что вылетает из твоего рта так наигранно весело, но я вижу, как горят твои глаза. Ты снова облизываешь губы, и я готов наброситься на тебя прямо здесь, прямо сейчас, распустить поцелуями на твоих торчащих лопатках три слова, которые две недели доносились до меня лишь рваным шёпотом из телефонной трубки. Я хочу, чтобы твоя тонкая шея запомнила прикосновение подушечек моих пальцев, а холодные простыни — очертания наших тел, переплетённых в ночь хриплых полувыдохов-полустонов, но эти желания ограничены чужими взглядами. Мы вчетвером садимся на диван, и какая-то неведомая сила будит во мне гнев, когда я вижу, как рядом с тобой устраивается Ки Хонг, но ты зовёшь меня к себе, хлопая по месту рядом ладонью, и мои звери успокаиваются. Разговоры разлетаются в воздухе, слова перекидываются, словно мячики, а я смотрю на тебя и не могу ничего поделать с этим. Моя Вселенная уже давно сузилась до размеров твоих глаз. Кая зовёт нас наверх посмотреть какой-нибудь фильм, но ты отказываешься, а я всё продолжаю молча смотреть на тебя, будто сквозь вату слыша приглушённые шаги по лестнице. Я придвигаюсь ближе, и между нами уже не остаётся ни миллиметра, но мне кажется, будто ты всё ещё далеко, дальше, чем вообще это можно было бы представить, за миллионы световых лет, и мне мало близости. На втором этаже Ки Хонг что-то кричит о поп-корне, а я надавливаю тебе на затылок, притягивая, почти вжимая в себя, губами нахожу твои губы жадно, словно вокруг пустыня, а ты — источник прохладной воды. Твой вкус на моём языке, и я улыбаюсь в поцелуй, зарываясь пальцами в твои волосы. Ты отстраняешься от меня, бросаешь быстрый взгляд в сторону лестницы, и шум шагов стучит в моей голове. Я перехватываю твою руку, словно говоря «да и чёрт с ними», но ты лишь улыбаешься, скользишь пальцами по моей ладони и уходишь, а я пытаюсь вспомнить, как дышать. Всё началось с той шутливой игры на съёмочной площадке, когда я испугался того, что может случиться. Потом у нас был разговор в туалете, и ты сказал, что победил, и, хоть это и глупо разъяснять отношения после детской игры, ты никогда не поцеловал бы меня просто так, не на спор. А я согласился, что это не показатель, и что мы просто друзья, которые хотели посмеяться. В ту же ночь я обводил холодными пальцами твои выпирающие бугорками позвонки, пока ты отвернулся от меня, свернувшись калачиком на пропитанных нашим запахом и нашими стонами простынях. Через несколько дней я поймал себя на мысли, что не могу отвести взгляд от выпирающего кадыка, от ореховых глаз, от того, как ты обхватываешь губами очередную сигарету, перехватываешь её длинными пальцами и прикрываешь глаза, выдувая облачко дыма. В моих мыслях складывалось лишь одно слово, которое так и хотелось сорваться с губ: «красивый». Ночью мы пьяные ввалились в мою квартиру, и ты рассказывал мне много историй в комнате с тёмными шторами, а я перебивал тебя, вырывая из твоей груди рваные выдохи и протяжные стоны, вжимая тебя в кровать, кусая шею. Я помню ту ночь в деталях, как ты комкал бельё простыни и выгибал худощавую спину, как ловил мой взгляд, гипнотизируя, а земля уходила из-под моих ног. Твоё имя шелестело на моих губах, как разлетающийся по ветру гербарий, а ты дрожал, словно каждая буква проходила под твоей кожей разрядом тока. В третью ночь я наклонялся к тебе, пряча твой голос в поцелуе, и зачем-то шептал: «тебе не будет больно, не бойся», словно это в первый раз. В шестую ты обхватывал мою шею руками и зарывался пальцами в волосы, а я не мог думать ни о чём, кроме твоих глаз, в то время как в соседней комнате спала моя сестра; на десятой сбился со счёта и прятал тебя на своей груди, в кромешной темноте думая о том, насколько ярко будут смотреться завтра засосы на твоей бледной коже, а после о том, насколько моя жизнь пошла по пизде, раз в моей голове всё крутится вокруг тебя. В моей речи довольно быстро прижилось «Томми», и я чувствовал острую необходимость встретить лицо Ки Хонга со стеной, когда он называл тебя так. «Томми» нужно выдыхать по ночам, пока голос не сорвётся где-то внутри, выжигать на губах долгими поцелуями и стонами, нужно шептать в трубку, когда исходе вторая неделя, а между вами по-прежнему тысячи километров. «Томми» перекатывается во рту, как сладкий леденец, оставляет сахар на кончике языка; острое желание облизать губы. Имя — спусковой крючок. Имя, вызывающее дрожь. Мы остаёмся одни в квартире, и я варю кофе, а ты лежишь на диване и переключаешь каналы. Неужели действительно думаешь найти что-нибудь интересное? Неожиданно на моей талии появляются холодные ладони, а по телу бегут стайки мурашек, будто испугавшись твоего дыхания, опалившего моё ухо. Твои пальцы цепляются на края моего свитера и оглаживают бока — нежно и мягко, будто я могу сломаться под твоими касаниями. Я разворачиваюсь к тебе лицом, а ты улыбаешься так, словно оказался здесь случайно, и совершенно случайно доводишь меня до дрожи в коленях и мутного взгляда. Наклоняешься к моему уху, прижимаешься к моей щеке и кладёшь руки на мою шею, и я подаюсь вперёд, оставляя красный след на твоей коже. "Что же ты делаешь со мной, чёртов Томми." Комната разрывается от наших рваных выдохов, но я готов сломать весь мир, будто он тонок, как первый лёд, лишь бы ты позволил мне утонуть в своих глазах. Тяну тебя на диван, срываю одежду и холодными пальцами рассыпаю на твоём теле миллиарды мурашек. Ты тянешься ко мне, и мой взгляд попадает в плен, подобный китайской ловушке для пальцев; мы не в силах отвести друг от друга глаз. Наши тела сталкиваются и звёзды разбиваются вокруг нас; маленький взрыв сносит нам крышу. Я выбиваю из тебя стоны, ты царапаешь мою спину, касаешься губами моей щеки и шумно дышишь, и я тону в твоих полухрипах, как в бездонном океане. Кожа жадно ловит каждое прикосновение, каждый вдох и выдох, и мне кажется, что на утро все наши тела будут исписаны чужими чертами — запахом, касаньями, что привязывают нас друг к другу сильнее, чем что-либо другое. Твои лопатки, как обрубленные крылья; я глажу их, выцеловываю на твоей шее мокрые дорожки и с силой вжимаю тебя в диван, когда кончаю. Твой крик оглушает стены, и те будто дрожат в моих глазах, плывут, словно в лёгком тумане весенних рассветов. Выхожу из тебя, обессилено падаю рядом; ты поворачиваешься ко мне, устало улыбаясь, и поправляешь мои растрёпанные волосы, и в этот момент я чувствую, что всё именно так, как должно быть, что именно сейчас всё на своих местах. Я вглядываюсь в твоё лицо и притягиваю тебя к себе, целуя в макушку. Холодные ладони обнимают меня, а я перехватываю твои пальцы и грею их своим дыханием, пока не догадываюсь, что поцелуи жарче и эффективнее. Ты прижимаешься ко мне, прячешь лицо у меня на груди, словно стыдясь чего-то. Чувствую, как трещит по швам тишина от недосказанности, и молюсь, чтобы слова не разбили эти мгновения вдребезги. Мы никогда не говорим друг другу «я люблю», но переплетение этих слов я читаю в твоих глазах удивительного орехового цвета, успокаиваю дыхание и подставляю губы для поцелуя. Ты для меня — обязательное условие счастья. Неотъемлемое. И я становлюсь чуточку счастливее, когда читаю в твоих прикосновениях такую же безнадёжную необходимость.