Неважно

Жизнь требует движений ©

Капли за окном стучат слишком громко. Закончится ли этот дождь когда-нибудь? Непонятно. В этих заданных самому себе вопросах проходят дни. В чашке снова остывает горький чай. Стены остаются холодными. Одеяло давно уже не греет. И хочется закрыть глаза и не проснуться вовсе. Но он просыпается. Глаза открываются и встречаются с серым небом, повисшим за окном. Таким же безысходным, как и настроение, с которым его встречают. Новый день. «Ух ты, какая радость», — сквозит сплошным сарказмом в мыслях. Юнги приподнимается с подушки и сидит так некоторое время. И, возможно, просидел и пролежал бы так до конца жизни. Серое небо за окном на секунду озаряет яркой вспышкой. Начинает греметь, и дождь возобновляется с новой силой. Стучит по стеклу, по поручню балкона с той стороны. А Юнги сидит и смотрит, абсолютно равнодушный ко всему. С давно забитым криком в глотке. С глухим, разодранным эхом, исчезнувшим где-то слева. Давно остывший чай ни капли не беспокоит. Не отдает горечью на языке. Ничего не вызывает. Время показывает четыре часа дня, и на них Юнги слегка подвисает. Сколько же он спал? Бледная кожа почти сливается с белизной подоконника. Кто-то говорит в сознании: «зато вены у него найти будет легче». Вон они, сине-зеленые, тянутся по рукам. Извиваются, путаются под кожей, словно умирающие змеи. Пытаются, быть может, о чем-то ему рассказать. О том совсем неважном, как и все остальное. — Ты всё принимаешь, как тебе и выписали? — спрашивает мужской голос в трубке, а Юнги трет пальцем скатерть на столе и шепчет короткое «да». Нажимает отбой. Время разглядеть не получается — слишком темно. А дотянуться до телефона кажется непосильной задачей. Да и не сказать, что так уж хочется. У соседей сверху слишком громко говорит телевизор. Юнги ловит яркую вспышку, озарившую серое небо, и ничего не чувствует. Хотя, наверное, это красиво. То самое чувство заключено в коротком «красиво». Дождь приглушает звук соседнего телевизора, он отплясывает чечётку на балконе, бьет в окно, растекается в потеках и утекает куда-то вниз. Так привычно. Безысходно и просто. У Юнги возникает подобие идеи. Он открывает балконную дверь и выходит туда в одной домашней футболке и пижамных штанах. Намокает за секунду, балкон-то не укрытый, даже без козырька. Мин просто стоит и мокнет, делает шаг ближе к перилам и смотрит равнодушно вниз, на мокрую землю шестью этажами ниже, на мокрый асфальт, на ручейки, утекающие в неизвестном направлении. На всё и ничего одновременно. Прыгать? Нет никакого желания. Нет никакого желания вообще ни к чему. В голове кружит очередное «неважно». Пустые глаза равнодушно обводят всё что могут, останавливаются на чём-то смазанном на крыше противоположного дома. Со лба стекают мокрые дорожки и портят видимость. И то, что он видит… Наверное, кому-то другому покажется необычным. Мокрые щенки, гуляющие на крыше, это же должно хоть немного удивлять? Щеночек цвета молочного шоколада, кажется, дрожит там, но под козырьком, где виднеется кусок ткани и еда какая-то, не прячется. Видимо, дождь животному по душе. Резкая вспышка в небе тем не менее пугает щенка, но ни капли не пугает Юнги, вымокшего до самых костей. Холод почти не ощущается, он ведь его и не покидает никогда. В комнате за спиной раздается звонок. — Может тебе хотя бы животное завести? — предлагает знакомый голос. Может. Но Мин не отвечает, дышит в трубку, затем отключается. Может? На часах пять дня. Время движется слишком быстро. Он остаётся на том же месте. Погода за окном не меняется. Чай все леденеет в чашке и на вкус давно уже отдаёт ничем. Он никакой — такой же, как и сам Юнги. Всё чаще кажется, что и пульса уже нет. Намокшие недавно вещи висят за окном и совсем, конечно же, не сохнут. И не высохнут вовсе. Зачем их туда повесил, непонятно. Чего сидит и куда всё время смотрит — тоже. Телевизор соседей вновь включается, и Шуга сидит уже не в тишине, а под тихое бормотание, доносящиеся сверху. Парень замечает движение на крыше противоположного дома. Кто-то пришел покормить того щенка. Белая толстовка выделяет этого человека на фоне покрытой смолю крыши. Золотистая макушка парня чуть влажная, он поднимает взгляд в небо и, кажется, считает минуты до начала дождя. Бледные пальцы Юнги ненароком нащупывают край одеяла и тянут его на себя. Парень на крыше оставляет под козырьком кушающее животное, раскрывает руки и кружится на месте, словно юла. Он будто парит, затем закрывает глаза и подставляет лицо под первые капли мелко моросящего дождя. Стоит так какое-то время. Мин смотрит на него. У него в голове пустота. Нет ни мыслей, ни чувств, а раз нет их, то и непонятно, где же тогда он сам. Зато Юнги видит. Наблюдает, хоть и не признает. Возможно даже любуется. «Может и правда завести хотя бы щенка», — думает совсем отдаленно. Белая толстовка намокает и сереет на глазах. Незнакомец подходит к краю крыши, и Юнги отчетливо видит, что тот улыбается. Что улыбается он, между прочим, именно ему. Вновь раскидывает руки по сторонам и прикрывает глаза, не снимая с лица мягкий улыбки. И делает шаг вперед, вроде. Юнги точно не знает, он падает спиной на кровать, прикрывает глаза и забывается. — Ты хоть поесть-то там не забываешь? — спрашивает все тот же голос в трубке. Мин смотрит на заледеневший чай и пытается вспомнить. Когда он ел последний раз? Тем не менее выдает неуверенное «Ага» и наконец отключается. Щенок снова дрожит, и согреться ему даже белая толстовка уже не помогает. Юнги глядит на комочек молочного цвета. На кусочек отдаленно белого. И на серое, что над ними. «Может пойти и накормить того щенка?» — возникает и исчезает не то идея, не то мимо проходящая мысль. «Вроде, пора принимать то, что выписали», — на замену приходит в сознании. А что это, и куда положил, уже толком и не вспомнится. Потолок над головой, кажется, с каждой минутой все ближе, он опускается все ниже. Наверное, скоро тот и вовсе его раздавит. Юнги скользит по белой краске равнодушным взглядом и считает, что это абсолютно неважно. Пусть раздавит его в котлету, раскатает подобно тесту — это ничего не изменит. — Хён… — неуверенно тянет в трубке все тот же голос. — Не называй меня так, — немного злится Мин, но трубку не кладет. — Я тебе не хён. В потолке Юнги различает знакомых змей, таких же, что и под тонкой бледной кожицей прячутся. Только не сине-зеленые, а серые, почти черные. Длинные, изворотливые. Молчаливые, неправильные. Дождь ненадолго прекращается, Мин садится на кровати и глядит в окно, на крышу противоположного дома, на почти замерзшего там щенка. Трет свои бледные пальцы и почему-то ловит себя на мысли, что ждет звонка. Что щенка, скорее всего, уже никто покормить не придет, а дождь так никогда и не закончится, останавливаясь лишь минут на двадцать. Парень падает спиной на кровать, встречается с тонкими линиями, с холодными маленькими змейками, сползает с постельного белья прямо на холодный ламинат и смотрит под кровать. Через него на ножки стола и стула впереди и порог двери. Сжимается в форму эмбриона и будто ожидает, что на пороге том сейчас кто-то покажется. Прошелестит знакомым голосом и улыбнется ему, такому пустому и бездушному. — Всё хорошо, даже если ты не хочешь меня видеть. Я хочу. Потому я зайду попозже, ладно? Ты ведь откроешь мне, правда? — спрашивает он. Юнги молчит. Откроет конечно, как бы тяжело ему это ни давалось — ему обязательно откроет. Главное, пусть продолжает приходить, докучать и говорить. Потолок дышит Юнги в лоб, холодит шероховатой поверхностью, выпускает своих змей, чтобы те шипели ему куда-то под ребра, заставляет кости заледенеть под бледной кожей. И сжаться уже не получается, и голову уже не отвести. И пульса, почти уверен, тоже нету. Но градусник говорит, что тридцать пять и шесть. И даже так, что жив, что не критично. На столе давно замерзший чай не внушает доверия. Все стоит там и ничего уже вроде не ждет. А под ним, на той толстовке посеревшей, скулит щенок. Наверно, зря он его все-таки домой принес. На крыше в холод или почти с мертвым в пустоте — никакого спасения. — Кормить его не забывай, — напоминает голос, — и сам обязательно поешь заодно, — добавляет заботливо. Юнги скользит взглядом по потолку, утирает скопившиеся отчего-то в уголках глаз слезы и встает с постели через «не хочу». Через сотни тысяч повторяющихся раз за разом «неважно». * * * Его зовут Чимин. Чимин. И это имя мало что значит, так он думает про себя. У него невысокий рост, маленькие ручки с короткими пальцами. Светлые окрашенные совсем недавно волосы. Пухлые, часто покусанные губы. И добрые глаза. У него нет циферблата со стрелками, и понятие времени не включает двадцать четыре часа. У него вечно недопитый чай на столе. Любимая белая толстовка, купленная со стипендии. Деревянный пол под ногами, что местами скрипит, часто шумные соседи через стены и капающий кран в ванной. У него температура тела не поднимается выше тридцати пяти и шести. У него постоянный дождь за окном и разводы серого по стеклу. К тому дождю у Пака оттенок симпатии и слабая улыбка. По отношению к недопитому чаю — сожаление. И один и тот же набираемый номер, пусть с той стороны и не горят желанием слушать. У Чимина Мин Юнги. Ещё один повод, для как таковой улыбки. Повод, чтобы не сойти и не ошибиться дверью, в коридор или окно. Повод, чтобы вставать, говорить, смотреть и идти хоть куда-то. Пытаться, стараться, хотя и нет желания. Поддержать. У Чимина для Юнги забота и беспокойство. Улыбка и проверки постоянные — поел? Выпил, что выписывали? У Пака желание его оживить. Желание заставить смотреть не только в окно, но и на себя и отвечать на звонки подлиннее, ну или хотя бы парой слов. У Чимина в Юнги смысл, хотя мечты давно уже мертвы. Для глаз Юнги у него жизнь и оптимизм, за дверью своего жилья — отчаянные слезы и крики в открытое окно, сидение в ванне по три часа, а может и больше, и никакого желания просыпаться. Если бы не он. Пусть и равнодушный, холодный такой, с клеймом хронической депрессии по жизни. У Пака под кожей с каждым днем все больше замерзает кровь, и даже тот остывший чай в чашке порой кажется теплее. У него расчесанные до крови руки и ноги, бессонница, затем сонливость. У него всего один номер, который он набирает часто без причины. Потому что если не наберет и не скажет что-нибудь, не спросит, наверно, все же выберет окно. Если не услышит хотя бы дыхание с той стороны — вряд ли захочет и сам сделать вдох. Потому что его зовут Чимин. Тот самый счастливый, добрый парень за дверями своего жилья. Поддержка и такое себе милое солнышко, что любит щенков и котят и хочет убедить Юнги завести одного. Ведь он — тот самый Пак Чимин, у которого на столе замерзший чай. Тот самый, что прячет за дверями разрывающую на части истерику и желание не то утонуть прямо ванной, не то выйти уже с этого чёртового окна. Ненужная на самом деле забота о том, кто по-настоящему дорог. И никакого шанса позаботиться о себе самом. У него стены в полоску, что напоминают о вечной пустоте, о клетке, давящей чуть левее. Потолок, потресканный местами, говорящий о такой же душе (всей в трещинах), и ни одной живой мечты. У Пака маленькие руки, как ему кажется, совсем неправильные. И пальчик постоянно на кнопке «вызов» над одним и тем же абонентом. И осознание все ярче, что не нужен. И никогда не был нужен даже ему. И все же. Вызов. Очередные гудки. Гудки. Гудки. — Посмотри, там, на крыше, ему тоже хочется тепла и любви. Открой глаза и посмотри, — ни одного слова в ответ, лишь слабо различимое дыхание. Грустная улыбка на собственных губах и, — Я зайду сегодня, ладно? Гудки. Гудки. Гудки. Тихо соскальзывающий с резко ослабевших рук телефон и истерика ручьями по щекам. И да, это тот самый Пак Чимин, что оптимист и надоеда. Что только позови — поможет, впрочем, не зови — все равно в беде не бросит. Он тот самый Чимин, у которого мягкая улыбка и добрый взгляд. Тот самый… Что и не помнит уже, когда встречал день с улыбкой, как говорят, душевной, настоящей. Когда хотел скорее открыть глаза и жить как следует. Так, как пытается это преподать для остальных. Это он. Обманщик. Слабак. Неудачник. Это он. Так кто же он? У него дрожат руки, и ручьи текут по щекам вместе с соплями и жалостью к самому себе. Ненавистью к самому себе. Он оседает на пол, ударяется затылком об стену, и кажется, даже дождь за окном идет не настолько сильно, как заслоняющие взгляд чертовы слезы. Он ложится на пол и продолжает рыдать, давясь поступающим к горлу криком. Бьет по полу сильнее и не хочет подниматься. Ничего не хочет. Ничего не может. Он тот, кто сколько бы не красил волосы в разные цвета и не пытался сменить имидж, остается всего лишь скрипящим полом. Тем, что под ногами дома, на поверхности которого прямо сейчас и валяется. Он — пол без плинтуса, и от этого даже как-то смешно. Неестественно весело. Неестественно тупо. Безысходно. Прекратится ли этот дождь? Пак знает, что нет, он на его стороне. Ведь без него ещё хуже, и в солнце внутреннее уродство ощущается ещё острее. Стены в полоску. В эту гребаную полосу. Они с хрустом ломают ребра, а те вонзаются в еле бьющееся, обманывающее всех вокруг сердце и выдавливают его наружу со спины. Пак ощущает, как сквозь него ходит сквозняк. Что обманывать безнадежно, как и всегда. Пальцы тянутся к погаснувшему экрану и набирают все тот же номер. Ну а что же ещё? — Я когда-то хотел танцевать, очень хотел. Но меня не взяли, и даже так я долго не сдавался. Не сдавался. А потом… Это прошло. И теперь я на экономическом, впрочем, ты и так это знаешь, — не поднимаясь с пола, тихо шепчет Пак, улавливая тихое дыхание с той стороны. Ложится на спину и смотрит в потолок. Серый, старый, давно потресканный. Но все ещё державшийся, — Хён… — и даже на это больше не следует ни слова возмущения в ответ. Пак закусывает губу до боли, — хён, все хорошо, правда. Просто ты немного устал. Не забывай кушать и… Ты возьми его к себе все же, ладно? А то замерзнет ведь, — уточнять "кого" не приходится, Чимин знает, что Юнги иногда наблюдал за ними из окна. Юнги сжимает телефон с той стороны и чувствует. Почти чувствует что-то, вот только слов подобрать не получается. У него все разговоры с Чимином записаны, и он обязательно переслушает и этот, позже и подберет нужные слова. Наверное. И скажет когда-нибудь, может быть. Когда он снова придет. Юнги вздыхает немного и все же говорит: — Ты заходи, — только увы, с той стороны уже гудки. Но ведь ничего страшного? Он же уже обещал зайти в предыдущем звонке. Обещал же. То есть, спрашивал. Да и зачем ему ответ, он же знает, должен знать, что Чимину двери в дом Юнги всегда открыты. Тут же ни к чему слова, правда? Мобильный летит куда-то под кровать и гаснет моментально. Пак скользит по стене спиной, приподнимаясь, и садится на месте. Стирает противные дорожки с щек, слегка усмехается. Дождь прекращается ненадолго, Пак вспоминает, что в прошлый раз в гостях у Юнги чай так и не допил. Что тоже многое ещё не сказал. Что тоже очень устал, и это не хроническое. Пак не знает, как оно, то, что у него продавлено ребрами через спину, называется. Да и не ищет уже этих названий. Он опирается о холодную стену, встает на слабые ноги и включает телевизор, прибавляет громкость, хотя никогда и не смотрит его. Включает лишь для того, чтобы Юнги, живущий этажом ниже, не ощущал этой тупой пустоты, одиночества, опускающегося вместе с потолком. Чтобы тот, хотя бы так отвлекался от того, что делает его таким отчаявшимся. И Пак, может, самую малость даже сейчас так глупо надеется, что тот поднимется, постучит в его дверь и скажет телевизор сделать потише. Удивится и наконец узнает, где весь последний год жил Чимин. Вот тут, совсем близко, всего этажом выше поднимись. Поинтересуйся просто, спроси. И… Дождь начинает барабанить с новой силой, Пак медленно надевает первую попавшуюся кофту, стягивает с вешалки любимую толстовку, берет её с собой. Хлопает дверью, звенит ключами в кармане и впервые ждет лифт, а не идет пешком мимо знакомой двери, боится, что пройти не получится. Кидает какой-то до боли знакомый, равнодушный взгляд на свою дверь и едет вниз. Выходит из подъезда прямо под дождь, кружится под ним, промокая моментально, не обращая внимания на хлюпающую в кедах воду, прыгает, словно ребенок, по лужам. Заходит в подъезд противоположного дома — подарок щеночку желает оставить. А под кроватью в его жилище оживает телефон. И тот единственный номер звонит сам, кажется, впервые за последний год. — Ты заходи, — шепчет с той стороны в ответ на гудки. «Я жду тебя, заходи, ладно?» — ещё точнее текстом в мыслях. На крыше противоположного дома дождь превращает лужи в озера и ручьи. Там щенок теперь лежит на знакомой белой толстовке. А Чимина нет. Юнги отходит от окна, нажимает на отбой и падает спиной на кровать. Соседи сверху похоже глухие, раз так громко включают телевизор. Он, наверное, совсем безнадежен, раз даже не может вылить оставшийся за ним недопитый чай. Кажется, потолок его все же раздавит. Юнги слышит раскат грома в небе, сирену где-то совсем близко. Мин закрывает глаза. Он ставит его голос на повтор и по-прежнему не находит то, что ему следует ответить. Редко перечит на его «хен», потому что пусть он и старше, а друзей зовут по имени. Тех, кто так дорог, зовут по имени. Зовут… Он переворачивается на бок, скользит по вздымающемуся брюху молочного цвета комочка, по сероватой толстовке под ним. И ждет, когда ее владелец зайдет к нему. Он ведь обещал зайти. Обещал же, да? Юнги переворачивается на другой бок и смотрит на небо через окно. Белое, пустое. Такое же, как и он, Мин Юнги. Как же парень не любит этот дождь и желает, чтобы те, кто сверху, как и раньше делали телевизор погромче и заглушали звук этого чертового дождя. Как раньше… Юнги зажмуривает глаза и хочет, чтобы как раньше звонки и вопросы. Голос родной и мягкая улыбка на пороге. Как оказалось, по-настоящему важно только это. Правда. Сказать бы ему еще об этом. — Это я, Юнги. Тот, что тебе совсем не «хён», знаешь. Я всё равно буду ждать, так что ты заходи, чай свой допей уже хоть раз да и толстовку наконец забери. Просто ты заходи как сможешь, хорошо? Юнги оставляет это сообщение на голосовой почте, возможно, в сотый раз. Не всегда точь в точь, что и предыдущие, но с каждым разом все длиннее, и как кажется — правильнее. Душевнее. И все без ответа. Теперь в никуда. Юнги сжимает край одеяла, и пусть это эгоистично, но он все еще надеется хотя бы на дыхание в ответ, пускай без слов. А там лишь гудки. Под столом временами скулит щенок, напоминая, что пора его покормить. А за окном идет дождь. Юнги закрывает глаза и прислушивается, жаль, что слишком поздно. И холодно всё также, что до костей пробирает. И больно, там, левее. Но пульс ещё есть, температура в порядке, и он позаботится о щенке, как и обещал самому себе. Мин подождет и оставит ещё пару сотен сообщений на давно заблокированном номере. Он подождет, просыпаясь, даже через сотни тысяч «неважно».