In Da Yiff

Целый день. Девять с половиной часов совершенно без движения. Постоянное ощущение неволи и зависимости. Он уже давно привык к этим ощущениям, но они никогда не будут ему нравиться. Всё ужасно затекло. Стальные кандалы удерживали его настолько прочно, что ему оставалось шевелить только ушами. Но и это было бесполезно: вокруг стояла практически мёртвая тишина — и это всё, что мог услышать молодой лев, стоя на коленях в коридоре, рядом с входной дверью в квартире госпожи, в которой он коротал свою нелёгкую жизнь. Каждый день, уходя на работу или ещё куда-то, она сковывала его в коридоре, оставляя на несколько часов. А однажды, когда хозяйка отмечала день рождения своего друга, её несчастный раб простоял на коленях больше суток. Он привык стоять так, совершенно никому не нужный, в коридоре, зачастую с кляпом во рту или в наморднике и в повязке на глаза. Госпоже он был практически не нужен, потому что она была прирождённой лесбиянкой. Каждый раз, приводя своих подружек к себе, она запирала его в клетке рядом с туалетом, где лев не мог даже шевельнуться. Но, как любой раб, лев по ночам мечтал о своей хозяйке. Она была потрясающей красоты лисицей, с большими упругими грудями, идеальной фигурой и пышной упругой попкой. Ей было 19 лет, а ему всего 16. Он отчётливо помнил тот день, когда шесть лет назад десятилетнего львёнка привели в эту квартиру и заклеймили рабом на всю его оставшуюся жизнь. С тех пор раб никогда не покидал этой квартиры, но и делать в ней он ничего не мог. Его хозяйка постоянно держала его скованным. Он достался ей в подарок на день рождения. Её родители были очень богатыми лисами, смогли купить дочке не только хорошего раба, но и шикарную спортивную машину и квартиру в центре города. Ей завидовали все её подружки, когда приходили в гости. Чаше всего это были лесбиянки, которые не обращали внимания на раба, но иногда приходили бисексуалки, и тогда лев пытался всеми силами ублажить свою хозяйку, чтобы она позволила ему хоть немножко, хоть чуть-чуть… Но лисица всегда была неумолима и строга. Даже к себе она позволяла дотрагиваться лишь в крайних случаях. Когда однажды она подавилась косточкой от сливы и раб спас ей жизнь, она отхлестала его за то, что тот позволил себе касаться её. Сейчас он просто сидел и ждал, когда придёт его хозяйка. Тогда он получит столь долгожданную свободу и, возможно, поест. В желудке громко бурчало, а пасть пересохла из-за кляпа-шарика, который хозяйка надела на него, уходя на учёбу. Но вот наконец раздался звон ключей и скрипнули петли. Лев сразу взбодрился, поднялся, звеня множеством цепей, которые удерживали его, не давая двинуться. Всё, что он мог слышать, — это то, как его хозяйка поспешно раздевается, бросает куртку на тумбочку при входе и стягивает сапоги. Лев даже никогда не видел эти сапоги на самой хозяйке, она никогда не надевала их, когда он мог её видеть. Зато он видел сами сапоги: чёрные, высокие и всегда чистые. Лисица заставляла вылизывать их до ослепительной чистоты, и раб не мог не подчиняться приказу госпожи. Шаги приближались. Наконец со льва сдёрнули повязку на глаза, и его преданному взгляду предстала его хозяйка. — Скучал? — строго спросила лисица. Лев бодро покачал головой. То, что она спрашивала его о таких вещах, означало лишь одно: она была либо в хорошем, либо в ужасном настроении. Первое означало для него еду, а второе — боль и унижения. — А не должен был! — тут же хозяйка залепила рабу пощёчину, да так сильно, что у того из глаз брызнули слёзы. Госпожа была в плохом настроении. Теперь придётся целый день терпеть её выходки. Это уже ужасно надоело льву, это продолжалось уже не первую неделю. Хозяйка пошла переодеться в домашнюю одежду, снова оставив льва наедине со своими мыслями. Но даже подумать о чём-либо лев не успел: лисица вернулась и стала снимать со своего раба цепи, оставив на нём оковы. — Обед, — коротко приказала лиса. Раб знал, что это означает: ему надо было пойти и приготовить хозяйке еду, причём чем быстрее, тем лучше. И, естественно, если кушанье госпоже не понравится, она его снова выпорет. Понурив голову, лев покорно пошёл на кухню и стал готовить. Что-что, а это делать он умел, это приходит со временем, и эта была, наверно, самая ответственная работа, которую хозяйка доверяла ему, — кормить себя. На большой кухне также был небольшой угловой диван и телевизор, который смотрела только хозяйка. К бытовой технике ему было запрещено даже притрагиваться, не то что пользоваться. Лев уже нарезал говяжье мясо на тонкие ломтики, как на кухню вошла хозяйка, разлеглась на диване и включила телевизор. Лев тут же приуныл: теперь не поесть ему вкусных остатков. — Давай быстрее, я ничего не ела целый день, — буркнула лиса. Раб сразу ускорился и через десять минут подал хозяйке её любимое блюдо, встав на колени около её стола, надеясь на хоть какую-то подачку. Лиса быстро наколола на вилку кусок мяса его в рот, стала жевать, не отрываясь от телевизора. Но постепенно выражение её морды менялось. Она перестала жевать и пальцами вытащила из пасти нежевавшийся кусок мяса. — Что это? — брезгливо спросила лиса. — Говядина, госпожа. Как только лиса это услышала, она бросила кусок злополучного мяса в морду льву. — Говядина? Какого чёрта? Ты что, забыл, что я люблю свинину? — Но, госпожа… — хотел было начать оправдываться лев, но заранее знал, что это бесполезно. Лисица наотмашь ударила львёнка по морде. Несчастный раб от удара отлетел к стенке и стукнулся о неё затылком. — Подлая тварь… — прошипела лиса, однако продолжила есть неугодное ей мясо. Снова львёнок был побит ни за что. — Извините, госпожа… Она часто позволяла себе переборы, но это было слишком. Рабское сознание львёнка, которое создавали с детства, разваливалось, и ему резко захотелось справедливости. Он с ненавистью посмотрел на обедавшую лису, медленно встал с колен и оценил свои силы. Хотя он был очень слаб из-за постоянной неподвижности, но она была самкой, а значит, не сильнее его. Его небольшой инструмент медленно вылез из меховых ножен. Лев знал, чего, а точнее, кого он хотел. Лисица даже не успела заметить его: она была поглощена телевизором, в котором показывали какое-то женское ток-шоу. Раб медленно встал между ней и телевизором. — Эй, я что-то не поняла, — лисица положила приборы на стол, — ты что, сильно соскучился по плётке? Лев оскалился и выпустил когти. Сегодня надо будет ей показать, кто из них самец. Зарычав, он бросился на лису через стол. — Что?! Ты что себе позволяешь?! — лисица попыталась отпрыгнуть, но раб поймал её за пышный хвост. Сейчас главное — не дать ей добраться до телефона, иначе она быстро вызовет помощь. — Нет, госпожа, сегодня у вас будет особенный день! — лев ещё раз грозно зарычал, повалил её на пол и прижал всем своим весом. Её лапы он быстро заломил за спину. Наконец-то она была под ним, а не наоборот. — Отпусти, мразь! Отпусти или ты ещё за это заплатишь! Лев её не слушал. Он лихорадочно соображал, пока в его голове крутились древние как мир инстинкты. Он стал поглаживать лисицу по её плавным античным изгибам. Это, конечно, не его вид, но выбирать не из чего. Сегодня он сам будет иметь свою госпожу. Держа её лапы, лев поспешно потащил лисицу в её комнату. Кинув госпожу на кровать, он ловко затянул на её лапках кожаные браслеты, которые были прикреплены к кровати. Госпожа в своих играх с другими самочками позволяла себе всё, поэтому закрепить её на её же кровати было делом минуты. Хотя лиса что есть силы извивалась и крутилась на кровати, львёнок с трудом всё-таки смог её пересилить. — Ты за это заплатишь… — зашипела госпожа, как только осознала свою беспомощность. — Даже не думай об этом, иначе тебя ждёт такое, что ад покажется тебе пансионатом! Раб не знал, что такое пансионат, поэтому поспешно сбегал на кухню, принеся оттуда острый хлебный нож. Надо было избавить госпожу от одежды. Лисица дёрнулась, как только почувствовала, как лезвие ножа касается её, поддевая и легко разрезая её домашнюю футболку. Дома лиса совсем не носила белья, поэтому лев впервые в жизни увидел две большие женские груди с большими твёрдыми сосочками. Следуя своим позывам, лев убрал нож и медленно лизнул соски, вдыхая запах шерсти лисы. Несмотря на всё, сама госпожа неожиданно расслабилась и замолчала. Расценив это как разрешение действовать дальше, лев аккуратно, чтобы не задеть саму лису, разрезал на ней штаны. Тут же его нос уловил странный запах, который исходил от пухлой щёлки лисы. Лев знал этот запах, но не понимал, что он значит. Его член постепенно твердел, и он уже знал, что делать. — Даже не думай! — лисица будто ожила, натянула цепи, которыми была прикована к кровати, но лев ослушался приказа. — Госпожа, сегодня вы будете меня слушать. Слушать и выполнять то, что я захочу, — раб приставил лезвие ножа к её горлу и аккуратно провёл остриём по её сексуальной шее. — Ты даже не представляешь… — ещё раз прошипела лиса, но заканчивать не стала. — Теперь я могу делать с вашим телом всё, что пожелаю. — Ты мразь болотная! Немедленно отпусти меня! Львёнок наклонился к её морде и лизнул в мокрый холодный нос. Это ощущение показалось ему очень приятным, поэтому он стал облизывать всю морду лисы, которая в это время отворачивалась и плевалась. Потом новоявленный господин провёл тупой стороной ножа по её грудям, ведя его к самому низу, к вкусно пахнущей щёлке лисы. На животе госпожи появились квадратики: лисица напряглась, попыталась вырваться из оков, но ничего не получилось. Вдоволь налюбовавшись телом госпожи, львёнок решил, что пора приступить к главному. Инстинктивно размяв пенис несколькими движениями, он встал над лисой. — Только посмей… — ещё раз повторила лиса, но раб уже не слушал. Коснувшись головкой члена её губок, лев зажмурился от первых сладостных ощущений в его жизни и медленно вошёл в лоно лисы. Госпожа вскрикнула и зажмурилась и натянула цепи: инструмент её раба был совсем не маленьким. Впервые она испытывала ощущения чего-то живого внутри её, а львёнок просто наслаждался теплом её влагалища. — Чего ты ждёшь, раб? — вдруг сказала лиса. — Двигайся! Раб обхватил бёдра лисы, приподнял, насколько это позволяли оковы, над кроватью и стал сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее двигать членом внутри лисы. Постепенно, входя в ритм, львёнок получал от своей госпожи всё, что она могла дать, гладя её шерсть, её изгибы и наслаждаясь её запахом. Сама госпожа, распятая на собственной кровати, была уверена, что самцы никогда бы не смогли дать ей столько удовольствия, сколько давал ей раб сейчас. Она дёргала свои оковы, но не пыталась вырваться — это так возбуждало её. Беззащитная и в полной власти своего личного раба, она почувствовала всю прелесть своего положения: ей не надо было напрягаться, не надо было стараться для кого-то, она была скована, а значит, ей ничего не оставалось, как расслабиться в цепях и только получать небывалое удовольствие. Лев продолжал двигаться, не расслабляясь ни на секунду. Лиса почувствовала, что сейчас в ней произойдёт взрыв. Ловя интимными мышцами каждое прикосновение тёплого члена внутри себя, она приблизила свой грандиозный финал. Выгнувшись дугой на кровати и на миг замерев, госпожа надрывно вскрикнула, обильно кончая. Волны удовольствия наваливались на неё одна за одной, пока не отступили. Но львёнок был гораздо сильнее, чем предполагала лис: он продолжал двигаться в ней и член его оставался таким же твёрдым, как и в начале. Госпожа почувствовала, что приближается ко второму оргазму. Такого в её жизни ни разу не было, тем более с живым самцом, который имел её против её воли, хотя последние шесть лет она думала, что её воля для него — закон. Сжав внутри себя член раба, она приготовилась ко второму пику. Львёнок сам остановился в ней, зажмурился и, вцепившись когтями в её бёдра, спустил всё, что в нём накопилось за долгие годы воздержания. Как только пенис льва замер, лиса снова выгнулась опять, но на это раз было не то. Первый её оргазм с львёнком был как молния, как целая серия молний — яркие и резкие вспышки удовольствия, разливающиеся по всему телу. Но теперь это было как океан, в который лиса смело нырнула и погрузилась до самого его дна. Море удовольствия… Лев вытащил обмякший член из вагины лисы. Теперь, когда он полностью себя удовлетворил, он начинал осознавать, что его теперь ждёт. Убежать было бы безумием: клеймо у всех на виду и рабский ошейник с номером — его тут же определят и вернут хозяйке. К тому же он никогда не был на улице и не знал, что он там будет делать и как там жить. Держать хозяйку скованной тоже не получится: рано или поздно в доме кончится вся еда, а как взять ещё еды, лев не знал. — Ну что, раб, доволен? — спросила лиса. — Что теперь делать будешь? — госпожа злобно ухмыльнулась. — Я… — Что? Отпусти меня немедленно! Или я отправлю тебя на дойку! Раб дрогнул. Дойка — самое страшное место для рабов. Хуже всего. Он бы согласился на смерть, но не на дойку. Её показывали всем рабам без исключения, чтобы запугать на всю жизнь. И это производило впечатление: на специальном заводе рабов на всю жизнь прикрепляли к доильному аппарату и всю жизнь в полной неподвижности раб только и делал, что давал семя для новых рабов. Туда львёнок не хотел больше всего. — Пожалуйста, госпожа… — Я сказала, отпусти меня! Быстро! Дрожащими лапами лев расстегнул браслет на лапе лисы и тут же получил сильную оплеуху. Лисица быстро освободилась и сбросила раба со своей кровати, достав плётку. Раб тут же согнулся пополам перед лисой, прижал уши и обхватил лапами голову — тут же на его спину обрушился сильнейший удар. Плётка разодрала кожу, оставив на спине раба длинный красный след. Но на этом истязание не закончилось — последовал ещё удар, а потом ещё и ещё. Лисица нещадно стегала своего раба за такую дерзость. Ударив его раз сорок, превратив его спину в иссечённый кусок мяса, она потащила раба к его обычному месту. Приковав его на цепь к стенке, она надела на него тугую маску с кляпом, пнула его пару раз в живот со злости, и лев, задыхаясь, услышал, как его госпожа готовится к выходу. Он понурил голову и на всякий случай подёргал наручниками: вдруг ему удастся выбраться? Нет, металлические браслеты, как обычно, плотно прилегали к лапам. Он вздохнул, понимая, что сейчас его, пусть нелёгкая и невесёлая, жизнь закончится и наступит совсем другая — полная страха, неподвижности и боли. Иллюзий на этот счёт он не строил и сомнений не было: госпожа отправит его на дойку, как пить дать отправит. Он только услышал, как лисица надела сапоги и хлопнула дверью — ждать осталось недолго. Стоя в коридоре, скованный лев вспоминал всю свою жизнь. Бóльшая её часть была посвящена служению хозяйке. Были тяжёлые моменты, а иногда просто райские — когда госпожа игралась с ним и часто поощряла. Теперь всё это наверняка кончится, и он больше не увидит свою любимую госпожу. Теперь он должен будет полюбить свою доильную машину и каждую секунду мучиться в полной неподвижности на заводе… С этими мыслями раб провёл весь вечер. Сейчас он больше всего боялся звука открывшейся двери и вместо мерного цоканья каблуков услышать тяжёлые бухающие шаги инспекторов рабского контроля, которые и заберут его туда, откуда он не вернётся. Вот наконец повернулись ключи в замке, и дверь открылась. Знакомые звуки удара каблуков о паркет и то, чего боялся раб: тяжёлые удары по полу огромных ботинок. — Давайте, давайте… Аккуратней, вашу мать! — крикнула лиса, кем-то руководя. В прихожей что-то упало и кто-то закричал от боли, но всё быстро вернулось, и тяжёлые удары ботинок проследовали мимо льва. Раб закрутил мордой, не понимая, что происходит. Шаги оставили что-то очень тяжёлое в дальней комнате, а потом послышались звуки рвущегося картона и звон метала. Неожиданно лев почувствовал, как к его носу что-то поднесли — пахло кожей и лисой. Сапожки. Её сапожки, он всегда так мечтал увидеть её в них. Он лишь ткнулся носом в самый кончик обуви лисы и отпрянул. Он вдруг подумал, как он любит свою госпожу. Любит так, как раб может любить свою госпожу: преданно, но только через сильный страх. Когда звуки в дальней комнате закончились и шаги пробухали обратно, лисица закрыла за ними дверь. — Ну что, раб, ты понял свою ошибку? Львёнок покивал и согласно замычал. Лиса стянула с него маску, давая ему возможность видеть и говорить. В комнате виднелся странный агрегат из железа со сложной системой блоков. Но это сейчас было неважно. Смотря снизу-вверх на свою госпожу, он с надеждой в глазах молча умолял её не наказывать больше… В лапе у лисы был зажат лёгкий, но от того не менее прочный золотой ошейник.