Бирюза

-Мне кажется, я любила его…       Солнце, висящее у восточной окраины пустыря, до слез режет глаза, но Лидия все смотрит и смотрит на фигуру, замершую у пассажирской дверцы. Лучи слепят, а она все равно не отводит взгляда, не моргает, зачарованная высоким силуэтом на фоне выжигающей белизны.       Ни лица, ни улыбки. А ведь она знает – улыбается. Только кончики всклокоченных прядей, только алые клетки рубашки, да закатанные по локоть рукава. И кеды с бирюзово-изумрудной полосой. Откуда бы кеды? Она ведь не видит за дверцей ног.       Не видит. Не видно. Совсем ничего не видно кроме худощавого силуэта, тонущего в этом жутком свете.       А потом наступает темнота, и у Лидии снова получается моргать.       И она моргает, долго-долго. И зажмуривается, утыкается в подушку, давя. Давя слезы. Давя ладонями на глаза. Так, чтоб до алых клеток-всполохов, чтоб до белых вспышек, чтоб задержать хоть на мгновенье, чтоб рассмотреть.       Но она не может, и он, неуловимый, тонет и тонет.       Не может. Не может вернуть даже в собственную память, так неужели могла вернуть домой?       Каждый вечер Лидия умоляет его присниться ей, дать разглядеть себя, вспомнить. А он не слышит мольбы, как и она уже давно не слышит его зова среди других исчезнувших.       Все что осталось Лидии Мартин – бесконечная бирюза и бесплотный голос, раздавшийся в рации много лет назад. -Ты помнишь последнее, что я сказал тебе?       Лидия не сумела спасти Стайлза Стилински.