На этот раз будет интереснее

Красные, словно наполненные кровью и безграничной яростью, гневом, глаза, смотрели в темноту на груду костей — грязную, в трещинах, пыли, следах крови и пепла. На первый взгляд она казалась совершенно безжизненной. Но, приглядевшись, можно было увидеть еле вздымающийся хребет, и слабое, настолько тусклое свечение, что разглядеть его можно, только подойдя вплотную. Человек улыбается. Довольно искренне, но по маньячески. Их руки снова были покрыты кровью и прилипшей поверх сероватой пылью. Нож она оставила при входе. И снова красные глаза с чуть ли не любовным интересом изучали валяющегося в углу монстра. Надеясь, ожидая, предвкушая. Только это дарило им такое счастье. В их руке была миска с едой. Сделав пару звучных шагов по направлению к пленнику, человек ставит её на пол, растягивая губы ещё шире. Как же сильно нетерпение, как жаждут они узнать что будет! До такого они ещё не опускались. Тело бросало в дрожь от одних только мыслей.  — Ужин, — говорит сладкий голос. Словно матерь, зовущая сыновей к столу. Словно кто-то любящий. Заботящийся. — Поешь. Ты совсем вял, — а сами отходят к двери. Сначала ничего не происходит. Минута. Две. Но кости начинают шевелиться. Он не справляется с голодом, не справляется с желанием, потребностью. Сначала не ел вообще. Пока чуть не стал грызть свои же кости от голода. После этого стал послушнее. Неприятное чавканье для человека сродни прекраснейшей музыки. Когда руки связаны, приходится использовать рот… Это так неудобно. Но зато они могут наблюдать, как обесцветившийся магический язык подбирает еду по кусочкам, наполненную сильными симуляторами магической силы. Они каждый раз их добавляют. Только вот сбежать нельзя — кандалы не сломаются, что ни предпринимай. Скелет останавливает свою трапезу, а человек еле удерживается от того, чтобы не засмеяться.  — Что-то не так? Что тебя смутило? — приторно-нежный голос, а скелета уже трясёт. Он отползает от тарелки всего на пару сантиметров, прежде чем его вырвет на холодный бетонный пол. Там много рвоты и прочей грязи, но наблюдать за этим каждый раз — просто волшебное чувство. На этот раз смешок вырывается против воли, пока пленник продолжает блевать.  — Тебе не понравился мой сюрприз? Ох, мы опасались, что ты съешь его и не заметишь. Хотя, так тоже было бы весело, — на эти наполненные радостью слова скелет поднимает голову, устремляя взгляд чёрных глазниц на человека. Они все так же полны боли, непонимания, страха. Это так веселит, так… Заводит. — И все равно не понимаю. У твоего друга очень красивого цвета глаз, так почему ты его не съел? — дверь камеры приоткрывается, и человек втаскивает полумертвую черно-белую собаку. Они не утруждаются запоминать имена. — Хотя, если не ошибаюсь, он страдал каким-то заболеванием, связанным со зрением… Так что, может, и правильно? — рассудительный тон сопровождается поднятием ноги и ударом ею о череп пса. Они просто хотят втоптать это бесполезное животное в пол. Как же сложно было их искать, прячущихся целых два месяца. Но как весело было убивать эту свору. К сожалению, выжили только двое, а ещё один погиб, когда они извлекали глаз. Иначе бы скелета ждало ещё более интересное представление.  — Н-нет… Прошу, прекра… Хватит… Не надо… — сопровождались удары ноги слабым хриплым голосом пленника, перемешанного с тихими рыданиями. Даже пёс, кажется, еле слышно скулил. Но когда нога проломила его череп, размазав мозги по полу, тот затих. Жаль только что ещё секунда — и эта красота исчезла, как и глаз из тарелки. А скелет все ещё плачет, забившись в угол. Уже тихо, беззвучно, смотря в пустоту перед собой. Его трясёт ещё сильнее обычного. Это заставляет человека скукожиться от приступов радостного смеха, который они еле сдерживают.  — Ну? Ты все ещё не хочешь убить меня? — молчание в ответ. Он прекращает трястись, лишь тупо смотрит на них. И все те же — грусть, непонимание, боль, обида, страх, и эта чертова… Сука, надежда. Человек кривится, сплевывает на пыль, оставшуюся от пса, и выходит, запирая дверь за собой.  — До встречи, Папи! — кричат они, быстрыми шагами направляясь к выходу из руин. Бесит, бесит, бесит. Надежда. Он все ещё надеется. Как всегда. Как обычно… Однажды им это надоело. Смотреть на эту мерзкую, паршивую улыбающуюся рожу, щебечущую «я все ещё верю в тебя!» От этого блядского концерта каждый раз тянуло блевать, не важно — убивали они его или оставляли в живых. Хотя последнее было уже давным-давно, но даже на геноциде это со временем надоело. Страха в глазах младшего скелета, когда он преграждал путь и щадил их, стало недостаточно. Недостаточно стало того ужаса, когда они наносили удар. Недостаточно стало того надрывного трепета «я знаю, что ты хороший человек». Недостаточно. Они смотрели на скелета и каждый раз думали: На что ты надеешься? Чего ты ожидаешь? Почему, даже когда тебя убивают, ты улыбаешься? Почему, даже когда ты рассыпаешься в прах, в твоих глазах эта чертова надежда? Почему? Почему? Почему?! Как же это бесило. Как же это надоело. Однажды они подумали — а что, если сделать немного по-другому? Что если на его глазах убивать других? Мучать его? Избивать? Унижать? Давить до последнего, и только потом наносить последний удар? Не помогало. «Я верю в тебя», как сломанная пластинка, как неисправная строка в коде, не реагирующая на меняющиеся условия. Как заноза, как нарыв, как прыщ. Все молят о пощаде, проклинают, ненавидят, ужасаются, но не он. Не он, черт возьми. Каждый раз… «Я верю в тебя». Хотелось не просто убить. А сломать. Испортить. Исковеркать. Развратить. Уничтожить саму суть, само существо, стереть эту треклятую строку в коде. А времени… Времени было более чем предостаточно. Пустующие руины стали замечательным вариантом, а заманить туда скелета оказалось более чем просто. Завести, вырубить, запереть в комнате в кандалах, а затем взять пыль рандомного монстра, шарф этого придурка, и вернуться на то место, где должна была пройти их битва. Человек опасался, что старший брат заподозрит что-то. Но он повелся, как малый ребёнок, искренне поверив, что младший скелет мёртв. Однако, дальше было сложнее. Ломать эти наивные кости оказалось очень даже не просто. Сначала он очень много болтал. Первые пару дней — вопросы. Зачем ты это делаешь, зачем ты причиняешь мне боль, что ты делаешь снаружи. Даже когда его били, истязали, ломали кости, он спрашивал. Потом начал твердит про веру. «Великий Я сможет исправить тебя!» И нес всякий бред. Про мораль. Про добро. Рассказывал свои любимые сказки, фильмы, шоу, моменты из жизни. Его голос дрожал, когда он говорил о веселье с братом, о их жизни. А человек слушал, внимательно и с интересом — даже не совсем поддельным, так как скелет рассказывал много того, о чем раньше они никогда не слышали. А тот радовался. И от того вдвойне приятно было на самом трогательном моменте повествования вонзать нож в кость скелета, слушать его вопли и отчаянные мольбы. А потом мило спрашивать: «Ты хочешь меня убить?» Это был постоянный вопрос. Человек задавал его каждый раз, уходя из руин. И весь первый месяц он получал в ответ только «Конечно нет! Я верю что ты исправишься!» в разных вариациях. И это со слезами в глазницах и воткнутым в ребро ножом. На второй месяц ответ стал просто «нет». Каждый день он был все тише, истории реже, менее эмоциональные, просьбы отчаяннее, и больше слез. Скорее всего это было результатом того, что человек стал приносить в камеру пыль его убитых друзей. Снова и снова. Каждый день. Монстры Сноудина. Те остатки, что прятались в руинах. Растёкшуюся Андайн, кусочки Меттатона… Ха, «скорее всего»? Определённо, причина была именно в этом. На третий месяц скелет просто прекратил отвечать. Он продолжал что-то говорить, о чем-то просить, желать «как-то помочь стать добрым». И только последние две недели наступила полная тишина. Он просто смотрел. Сначала с обидой и грустью. Потом прибавился страх. За ним — отчаяние. Иногда проскальзывала пустота и отрешенность. Но никогда, никогда в этом взгляде не исчезала ебучая надежда. Но конец был близок. Они знали это. Они ждали. Выжидали, смакуя каждый день, каждый час, каждую секундочку чужого отчаяния. Они знали когда сделать свой последний ход. Но всё никак не решались. Он не выглядел до конца готовым. Он продолжал просить остановиться. Он продолжал долго смотреть в упор. Продолжал улыбаться с выбитыми зубами. Это просто надоело. Они сломают его надежду сегодня. А если нет… Если нет, то перезапустят и начнут заново. Времени предостаточно.

***

Старый светлый коридор. Место, плотно въевшееся в память. Ставшее ненавистным и любимым одновременно. Площадка для их особого танца. Человек боялся сбоя. Младший не мёртв. Неизвестно, как пройдёт суд. Но все же… Алгоритмы тут неуместны. Санс верит, что человеческое дитя убило всех, кто ему дорог, и он беспощаден. Ах, как жаль, что это бесполезно. Атаки сотни таймлайнов назад выучены наизусть, а танец скучен, как износившаяся плёнка кино. Человек двигается вперёд в ужасающей скоростью — им не терпится пропустить этот эпизод, чтобы перейти к самому интересному и захватывающему. Страж пацифисткого пути в недоумении, даже панике. Он проиграл так быстро, что даже не успел этого понять. Перед смертью они тихо шепчут: «Ты знаешь, твой брат на самом деле жив. Так что прости, но ему ничего не нужно.» Видеть лицо в этот момент — наивысшее блаженство. Оно заставляет впадать их в экстаз. Но впереди ещё более интересная часть. Человек аккуратно собирает пыль скелета в его собственную куртку, сворачивает, красиво укладывает, чтобы ничего не вывалилось случайно. Это важно. И торопится на другой конец подземелья, к своему любимому верящему пленнику, который наверняка ждёт не дождется. И даже дорога кажется меньше обычной от нетерпения и жгучего интереса. Ждёт ли их то же самое? Или что-то новое преподнесет этот странный мир, эта странная сила? От вечно повторяющихся бесконечных циклов они так устали, так изморились скукой, что готовы уже навсегда стереть этот мир. Но сейчас… Сейчас, вдруг что-то изменится? В тишине руин шаги человека раздаются очень громко. Никакие грехи уже давно не ползут за их спиной. Они сами ползут по спине этого мира. Скелет сидит все там же, в углу, закрыв глаза. Верно, спит. Оно и к лучшему.  — Хей! Смотри-ка кто здесь у нас! — резкий голос будит монстра, заставляя вперить сонные глаза в пришедших. И взгляд его вспыхивает так ярко, что вновь человека трясёт от экстаза. Он вспыхивает от радостной надежды и искреннего счастья.  — Сан… — и моментом сменяется на поглощающий ужас и отчаяние. Почти физически ощущается выплескиваемая магическая энергия. Она орёт, надрывая глотку: «Нет! Это не правда! Этого не может быть! Нет, нет, НЕТ!» Но это, блять, правда! Открой глазки и посмотри! Человек подходит к скелету с неизменной улыбкой. Они готовы расплакаться от переполняющих эмоций блаженства. Как нравится им видеть эту самую надежду, отчаянно бьющуюся в глазницах монстра. Медленно умирающую. Не верящую, но подошедшую к краю.  — Посмотри кто к тебе пришёл в гости, Папи, — осторожно сложенную куртку вместе с содержимым бросают на голову трясущегося скелета, который хватает её как последнюю соломинку, надежду. И он смотрит на неё, испачканную в пыли, как на великого предателя. Смотрит, задыхаясь и давясь слезами. Смотрит, и можно услышать, как трескается его душа.  — Как жаль, что все это время ты сидел тут, и тебе не хватило храбрости прийти ему на помощь! Он наверняка тебя так ждал… Шептал перед смертью: «Папи, Папи! Где же ты, Папи?» А надо то было всего-лишь навсего убить меня! Отходя, человек хохочет, в агонии бьясь о стены комнаты. Это стоило того. Стоило трех месяцев мучений и ненависти к этой треклятой надежде, вере придурка-скелета, что сейчас достиг пика своего отчаяния. И даже если это ничего не изменит, даже если сломать его нельзя, даже если удалить строку кода не получится, то это все равно стоило того. Даже есл… Холод пронзает тело. Они так часто умирали, что сначала даже не сразу понимают, что происходит. Просто пол вдруг стал дальше и пропал из-под ног, глаза застелила дымка, по рукам, спине, ногам потекла кровь. А из живота торчали кости, превращая внутренние органы в кашу. Не белоснежные, отточенные, заостренные кости, как у Санса, а чуть грубоватые, неровные, тупые — его кости. И человек, хрипло предсмертно смеясь, жалеет лишь о том, что не может видеть сейчас его лицо. Но времени. Его предостаточно. И, тянясь к кнопке «Reset», в их сознании мелькает мысль. «На этот раз будет интереснее.»