Часть 1
8 января 2017 г., 22:27
У всех это начиналось по-разному: кому-то было просто тяжело дышать, кто-то кашлял кровью вперемешку с лепестками, кто-то чувствовал себя так, словно его сдавливали изнутри стальными тисками, кто-то выхаркивал целые бутоны. Начиналось это у всех по-разному, но заканчивалось неизменно лишь тремя вариантами: либо трать кучу денег на операцию, либо подыхай от любви, либо пытайся добиться взаимности.
Конечно же, Освальд пытался. Он не такой трус, каким может показаться на первый взгляд. Но ничего не помогало.
А тот жалостливый взгляд, который Джим кидал на него, когда он внезапно заходился кашлем во время их разговора и после пытался как можно незаметнее убрать окровавленный платок в карман, вызывал у Освальда острое желание вбить зонт ему в глотку, чтобы тот засунул свою жалость куда подальше, но он не мог.
Он ничего не мог, кроме как влюбленно пялиться на него и задыхаться от этой чертовой любви.
Именно тогда Освальд понял, что ему нужно бороться за свою жизнь и собрать деньги на операцию. Любыми способами.
Ведь надеяться на другой вариант не приходилось.
Когда он, наконец, проснулся после операции и впервые за долгое время сделал нормальный вдох, потом еще долго не мог надышаться. Вот оно, истинное наслаждение – понимать, что ты в очередной раз переиграл судьбу.
Вот только она, кажется, не любит, когда рушат ее грандиозные планы.
***
Просыпаясь на следующее утро после той злополучной вечеринки, Освальд кашляет и с трудом дышит. Он убеждает себя, что это всего лишь простуда или похмелье, в конце концов, но знакомое ломающее ощущение под сердцем дает понять, что дело вовсе не в том, что вчера он оделся недостаточно тепло. Он прекрасно знает, что это, но отказывается верить. Такое уже происходило с ним, и все наперебой твердили, что это случается только раз в жизни. Но ведь все частенько ошибаются, да? Так же, как и он, выбирая себе объект влюбленности. Каждый чертов раз. Он старается не думать об этом и все еще пытается убедить себя, что просто застудил горло, когда идет на кухню, где его ждет заботливо приготовленный завтрак – на столе даже стоит красная роза в вазе, от вида которой ему хочется блевать – и Ольга, как по расписанию. — Доброе утро, — говорит она по-русски и хмурится, когда Освальд сильно кашляет, прикрывая рот ладонью, и стирает кровь с уголка губ. — Я слышала, как Вы кашляли всю ночь, поэтому сделала Вам молоко с медом и принесла таблетки, но не думала, что дело не в простуде. Можно идти? Вряд ли я чем-то еще помогу. Освальд закатывает глаза (зачем она столько говорит? неужели думает, что он действительно что-то понимает?) и рукой машет на выход из столовой, как бы говоря, что она свободна. Выучить ли ему русский или заставить ее выучить английский? Хотя и то, и то определенно не будет лишним, ведь в мире мафии довольно много русских. — Здравствуйте, мистер Нигма, — голос Ольги почему-то звучит зло и неодобрительно, и Освальд впервые понимает хоть какое-то слово из ее речи. Только это не приносит абсолютно никакой радости, хотя по лицу рискует расползтись глупая улыбка. — Ага, доброе утро, Освальд, завтракай быстрее, у нас сегодня так много дел! — Эд, поразительно бодрый после вчерашнего покушения, кивает на таблетки, лежащие возле тарелки мэра, и спрашивает: — Что это? Ты болеешь? Да, Эд, я болею. Тобой, — хочется признаться Освальду, но вместо этого он сдерживает так и рвущийся наружу кашель и, улыбаясь, отвечает: — Нет, Ольга зачем-то положила их сюда, — он пожимает плечами и шутливо продолжает: — Кто знает, может, она хочет меня убить, а это яд. — Я ей не доверяю, Освальд, — но Эд, кажется, не понимает шутку. — Тебе стоит быть осторожней с ней. И заставить, наконец, говорить ее на нашем языке. — Конечно, — соглашается Освальд и встает из-за стола, забирая у Эда бумаги. — Зайдешь ко мне перед встречей? Сейчас мне надо кое с чем разобраться. Эдвард кивает и уходит. Освальд прямо чувствует, как вслед за ним тянется душа, все его нутро, сердце – или как там любят говорить в отвратительных романах об этом чертовом цветке обязательно со счастливым концом – и ему хочется сдохнуть прямо там. Хорошо, наверно, что Эд захватил с собой таблетки.***
Перед тем, как позвонить тому же хирургу, который оперировал его в прошлый раз, Освальд тщательно осматривается по сторонам и набирает номер только тогда, когда убеждается, что вокруг никого. Лучше никому не знать про его болезнь, он сможет справиться со всем самостоятельно. Всегда справлялся. — Это случилось снова. — Но как? — растерянно переспрашивает доктор спустя несколько секунд, когда понимает, кто ему звонит. — Это же… Это первый случай, когда… — Если опубликуете хоть где-нибудь этот случай, я постараюсь сделать так, чтобы Вашу пропажу не опубликовали ни в одном некрологе, — Освальд умеет угрожать и даже не пытается сдержать самодовольную ухмылку, когда слышит на том конце короткий выдох. — Что Вы хотите? — Чтобы Вы снова вырезали из меня эту штуку. — Какой месяц? — Не знаю, но если все снова как в прошлый раз, то, наверно, четвертый, — Освальд прекрасно помнит, как все было с Джимом, даже при большом желании такого не забыть. Он прекрасно помнит то окрыляющее чувство в первые три месяца и по-настоящему ужасное ощущение в последующие дни: как его буквально наизнанку выворачивало без Джима и как становилось еще хуже, когда он уходил после их разговора. — Значит, цветок сильно пророс и уже оплел легкие, в этот раз ему понадобится немного меньше времени… — задумчиво произнес хирург – забавно, что Освальд до сих пор не знает имя человека, который будет копаться в его теле второй раз. — Это значительно усложняет операцию, ведь с прошлой не прошло и полугода, еще ничего не успело зарасти, а… — Просто скажите сколько. — Точную сумму обговорим при встрече, мне еще надо все обдумать, но не меньше двухсот тысяч. — Когда сможете приехать в Готэм? — Через две недели. Или полторы, — быстро исправляется он, как только слышит в трубке раздраженный вздох. — Может, даже пораньше. Когда подготовлюсь и… — Еще созвонимся, — Освальд обрывает звонок, прекрасно зная, что сейчас польются всякие оправдательные речи, слушать которые у него нет ни сил, ни желания. Он вспоминает о встрече уже тогда, когда подходит к кабинету, где его поджидает Эд. — Ну что, готов научить жизни наше подрастающее поколение? Освальд обязательно сказал бы им никогда не влюбляться, но вряд ли это одобрит население Готэма. Хотя бесчувственных ублюдков у них, наверно, даже больше, чем обычных добропорядочных граждан. — Конечно.***
Его хватает только на неделю. Все это время он успешно скрывает свою болезнь от Эда, от своих подчиненных, от любопытных журналистов, только Ольга смотрит с подозрением и беспокойством, но он не придает этому значения – мало ли что там у русских на уме. Он вовремя сбегает выплюнуть кровь вперемешку с белоснежными лепестками, а когда его прорывает на кашель на публике – объясняет все банальной простудой с небольшими осложнениями. Все идет хорошо. Пока кровь вдруг не начинает течь тоненькой струйкой из его рта прямо на одном из выступлений, пока Освальд, пробормотав извинения, не подрывается с места, чтобы попросить водителя быстрее отвезти его домой. Пока вдруг не оказывается, что среди населения Готэма поразительно мало идиотов.***
Люди разделяются на несколько лагерей: одни говорят, что не позволят тратить их деньги на операцию (хотя Освальд полностью оплатит ее со своего счета в банке, ни одной копейки не возьмет из городского бюджета), другим совершенно плевать на то, что происходит с правительством (наверно, это коренные жители Готэма – за такое время пора бы уже привыкнуть, как-никак), третьи всячески сочувствуют и пытаются утешить. Вот только есть небольшая проблема: Освальду плевать на этих людей, его волнует лишь один. Эд делает ему молоко с медом, сам разбирается со всеми делами (если только они не слишком «государственные»), а в остальное время просто сидит с ним, разговаривая на разные темы. Освальд не то чтобы не мог делать все это самостоятельно, хотя и говорить сейчас получается с трудом (но есть у него такое умение заставлять людей понимать все с полуслова и полувздоха), просто Эд весьма настойчив, да и отказываться от заботы человека, которого любишь всем сердцем и душой, глупо. Особенно когда есть шанс, что это твои последние дни. — …ее зовут Изабелла, она помогала мне вчера выбирать тебе книгу, — чуть громче говорит Эд, когда понимает, что мэр его не слушает. — И как она тебе? — Очень реалистичная, — саркастично отвечает Освальд, потому что эта книга представляет собой очередной сопливый роман, где в конце герои, якобы безответно влюбленные друг в друга, целуются и ставят цветы из своих легких в вазу – на память. Отвратительно. — У нее хороший вкус. Почему ты сейчас не с ней? — Она прекрасная женщина, но ты мне сейчас важнее, — и от этих слов у Освальда щемит сердце. Потому что он знает: когда Эд догадается, из-за кого у его друга растут цветы в легких, важнее для него будет совсем не он. — Если ты все еще не готов сказать мне, почему болен, тогда скажи, когда операция. Освальд вздыхает и начинает говорить, что операция должна быть сегодня вечером, хирург уже приехал и «нет, мне не страшно, я же уже переживал такое», но не упоминает, что шанс выжить после этой операции 50 на 50. А потом внезапно замолкает во время своего монолога и тихо шепчет: — Это ты. Он хочет добавить еще что-то, как-то оправдаться, попросить не уходить, но понимает, что все слова буквально застряли в горле. Он не может вымолвить ни звука, абсолютно ничего, сейчас он способен лишь глотать воздух как выброшенная на берег рыба и чувствовать, как его разрывает изнутри. Вот и все. — Освальд? — испуганно зовет Нигма и цепляется за его плечи. А затем целует его. — Зачем ты скрывал? — ломаным голосом шепчет он, отстраняясь, и Освальд рад бы ответить, но не может. Легкие буквально горят огнем, и прежде чем потерять сознание, он старается запомнить, запечатлеть в сознании Эда, который зачем-то берет его на руки и несет к двери.***
Писк пульса выдергивает его из бессознательного состояния. Освальд медленно приходит в себя и осматривается – вокруг больничные стены и запах, который никогда не забывается. Значит, Эд все-таки успел и его счет в банке опустел на довольно крупную сумму. Что ж, все, как он и хотел. Но не как надеялся. Наконец-то первый свободный вздох. Но в этот раз все равно что-то не так. Не так, как тогда. Может, все дело в том, что эта операция прошла второй раз? Освальд порывается встать, но под пристальный взгляд медсестры возвращается в то же положение. Она подходит к нему, чтобы заменить капельницу, и ворчит: — Ну что Вы, господин мэр, Вам беречь себя надо, такое состояние… Что ж Вы не отдыхаете совсем, замученный такой, вот это и приводит к обмороку… Она говорит что-то еще, но Освальд не слушает. Обморок. Переутомление. А как же?.. — Но ведь это не… — та смотрит еще более хмуро, когда он прерывает ее, запнувшись: — Цветок. Вы вытащили из меня цветок? — Не было никакого цветка. Впервые Освальд счастлив, что задыхается.
