... — — — ...

А вы хоть раз задумывались о том, что чувствует рыба, у которой горит кожа? То-то и оно, то-то и оно. Есть одна рыба, рыбка, называется Селёдка, и у неё большие проблемы. Рыба Селёдка живёт в довольно тесном аквариуме с несколькими другими рыбами и парой патрульных акул, которые следят, чтобы рыбы не делали ничего не-рыбьего. Ох-о-хо… У Юнги горит кожа, ежедневно, ежеминутно, особенно на щеках, загривке и в области ключиц. Иногда он детально ощущает, как это происходит, и от этого ужасно не по себе, хочется спрятаться, зарыться в речной ил. Потому что этот чёртов Ким Намджун смотрит. Смотрит, и взгляд его, наверное, близится к тысяче по Фаренгейту, от этого Юнги иногда делается нехорошо до тошноты. Он как-то автоматически прикусывает губу и отводит взгляд, предпочитая делать вид, что не замечает того, чего Намджун, якобы, не делает. Дурацкая игра в недопрятки. Взгляд его жжётся, нежная белая рыбья кожица не рассчитана на такое к ней отношение. Юнги хочется спрятаться. Он кусает губы, и взгляд Намджуна делается ещё тяжелее, горячее и словно больше, если такое возможно. Это сводит с ума. Это сводит с ума, выбивает почву из-под ног, с равной силой, что в самом начале пару лет назад, что сейчас. Намджун смотрит, Юнги сходит с ума. Он ёрзает, медленно отводит взгляд, хмурится всякий раз. А потом не выдерживает, и убегает в ванную, распластывается тощей грудью по стиральной машине, нервно сдёргивает домашние штаны до колен, и, облизнув, вталкивает в себя сразу два пальца. О нет, нет, он совсем не хороший мальчик, и совсем не невинный, ни в каком смысле. Юнги вталкивает в себя пальцы через боль, в очередной раз проклиная себя за то, что так и не осмелился купить смазку, да, ему больно, но чертовски хорошо, так, что колени подгибаются. Он нервно двигает рукой, елозит грудью по гладкому белому пластику, такому же белому, как его кожа, и кусает нежно розовые губы, неуместные, не подходящие всему ему — холодному и бледному. Был бы тут Ким Намджун, он бы помер. Юнги хорошо, но не достаточно, и приходится прерваться, чтобы использовать немного супер дорогого крема для рук. Видел бы это Чон Чонгук, он бы помер. Юнги несколько неуютно, потому что запал немного спадает, пока он мечется по ванной комнате со штанами на щиколотках, но стоит только вспомнить о том, что его ждёт буквально через несколько минут, горячее и липкое возбуждение накрывает его беспощадной волной. Теперь пальцы входят легче, и всё тело простреливает невыносимыми иглами удовольствия, когда он трогает в каком-то особенном месте, прямого назначения которого ему просто не представить. Юнги жмурится до звона в ушах, сбивается с ритма, рука ужасно устаёт и гудит от плеча, но сейчас это не плохо, самое время немного помедлить. Потому что, на самом деле, Ким Намджун на него не смотрит. Это всё фантазии, Юнги мастер выдумывать очень правдоподобные истории и подтягивать к ним факты, хоть за уши. Начать с того, что Намджун явно не особо уверен в том, что Юнги есть (он старательно делает то же самое, в отместку). Во-вторых, Намджун просто банально зависает в своих мыслях, и его мутноватый взор упирается в первое, что подвернётся. Почему-то, подворачивается Юнги. Юнги с пылающей даже от такого взгляда кожей. Юнги закрывает глаза плотнее, вставляет пальцы до самых костяшек, и тихо-тихо скулит, представляя себе всякое: Намджун смотрит на него осознанно, и глаза его чернее его же утреннего кофе; Намджун подходит к нему, и трогает его рот пальцами, пошло и не эстетично, но по-настоящему и жадно, трогает его язык, изнанку щеки, кромку зубов… И Юнги, ошалелый от этого, пьяный и едва живой, может сомкнуть на этих пальцах губы, пройтись по ним языком, мягко прикусить чуть ниже ногтя… Дьявол, он чертовски много отдал бы за то, чтобы просто вылизать его пальцы. Дальше фантазии не заходят, потому что Юнги, напряжённый и липкий от крохотных бисеринок пота, чувствует, что вот-вот кончит. Он вынимает из себя пальцы резко, буквально за миг до оргазма, натягивает штаны, скрещивает руки на груди, жмурится, и просто ждёт, пока не попустит. Иногда это даже больно, если честно, но он не позволяет себе кончить на собственных пальцах. Это такой смешной и бестолковый принцип, но это важно. Между ягодиц противно и скользко от крема, когда он, переждав немного, выходит из ванной, раскрасневшийся и горячий. Горячечный. И вот после этого, обычно, скоро приходится возвращаться, потому что дурацкий, мать его, Ким Намджун что-нибудь скажет, или посмотрит прямо, или даже, как теперь, прихватит за плечи, чтобы разойтись в узком коридоре у ванной. Юнги кончает тихо, но совершенно опустошительно, у него подкашиваются коленки и, почему-то, хочется сдохнуть. После оргазма ему всегда хочется сдохнуть. Такая милая добавочка, сверх всех других моментов, когда он хочет того же. За это он ненавидит Ким Намджуна холодной, колючей, стеклянной ненавистью. Сахарной. Все и каждый с уверенностью скажет, что Мин Юнги и секс не совместимы, примерно как огонь и вода, или Хосок и депрессия. Все и каждый скажет, что Юнги асексуален, что он холодный и фригидный, что, наверняка, он толком не знает, что такое секс, зачем он нужен, и откуда берутся дети. У него нет осточертевшего «идеального типа девушки», о каких все кричат на каждом углу, будучи в клубе он не обсуждает ни девочек, ни мальчиков, никто и никогда не слышал о том, чтобы он влюблялся, ну хотя бы в средней школе. Нет, всё это не для Мин Юнги, Мин Юнги холодный, скользкий и чешуйчатый, как рыба, у него цепкий острый взгляд, и неприязненно-ленивое выражение лица. По началу вас это может привлечь (холодный принц, все дела), но быстро надоедает, потому что становится очевидно, что ничего другого за всем этим не прячется. Рыба, он рыба и есть. Холодная, неприятная, белёсая, как молоко. Пф. Просто Юнги немного умнее их всех. Он немного умнее, и немного более привержен своим принципам, и немного внимательнее относится к словам. В словосочетании «личная жизнь» он не видит ни единого слога, намекающего на то, что об этом самом «личном» нужно распространяться. Он искренне не понимает, кого касается, с кем он спал, и с кем хочет переспать, и почему он должен обсуждать с каждым встречным-поперечным свои предпочтения. Да как бы это выглядело?! «Привет, Хосок, пойдём, выпьем пива, кстати, я до дрожи хочу вылизать чьи-нибудь пальцы, например, нашего лидера»?! Даже не понятно, смешна эта мысль, или противна. К тому же, Юнги плевать, кто и что о нём думает. Хотя бы потому, что Ким Намджун не вполне уверен в его существовании. Ким Намджун, пальцы у которого какие-то неприлично живые и подвижные, словно в каждом лишний, не предусмотренный природой набор суставов. Когда Юнги думает об этих пальцах, тяжело сглатывая тягучую слюну, на ум приходят инопланетянцы, или лемуры. У обоих пальцы чувственные, чувствительные, внимательные. Обладатель таких пальцев смог бы получить настоящее удовольствие от близкого контакта с юрким нежным языком, умелым, тёплым и влажным. У Намджуна пальцы даже издалека кажутся мягкими, нежными, но сильными. Внимательными, способными измучить до полусмерти, просто прикасаясь. Юнги, когда думает об этом, сходит с ума, потому что в висках начинает шуметь, под язык тут же набегает слюна, и собственные пальцы невольно тянутся к поясу штанов, чтобы стянуть их к чёртовой матери. Поэтому Мин Юнги постоянно себя контролирует. Он постоянно пребывает в зверском напряжении, чтобы не выдать себя, сохранить свою грязную тайну, и от этого все считают его колючим и злым. Юнги посмотрел бы на каждого из них, будь они в его положении! Однажды утром, встав, но не проснувшись, Юнги идёт завтракать, усаживается на стул, как на насест, складывает себя в несколько раз, и слепо сонно моргает, пытаясь понять, что у него в тарелке. На самом деле, он думает, честное слово — впервые думает о том, что он мог бы ощутить, если бы, хоть раз, вместо его собственных тонких пальцев внутри его тела оказались чёртовы лемурьи пальцы Ким Намджуна. Юнги вздрагивает, потому что Ким Намджун сидит напротив, и, кажется, зовёт его. Юнги вздрагивает и спешно вытирает губы, потому что не знает точно, что по ним течёт: молоко, или моментально сгустившаяся слюна. Намджун смотрит голодным волчарой, и, чёрт побери, это лучшие мгновения в жизни Юнги. Юнги сглатывает, а потом Намджун, весь напружинившийся и погорячевший, вдруг толкает чёртов стул, и Юнги даёт себе чашкой по губе от испуга, и та моментально лопается. Это больно, если честно, и ещё страшно, но, что хуже всего, заводит просто не человечески, с пол-оборота, до головокружения. Юнги, ошалевший, трогает свои губы и смотрит на пятна крови на пальцах. Он ничего не соображает, когда Намджун хватает его за руку и тащит в первую попавшуюся комнату, щёлкает дверным замком, и дышит тяжело, как раненный носорог. Юнги чувствует себя маленьким и беззащитным, и вот это, не тогда, а именно теперь — действительно самое лучшее мгновение в его жизни. Это мгновение и это осознание себя бессильным, беззащитным и полностью подвластным. Намджун шепчет какие-то извинения, и вдруг буквально впихивает пахнущие утренней корицей пальцы Юнги прямо в рот. Юнги растерян и немного напуган, он не успевает сообразить, сгруппироваться, понять, что происходит и что делать, когда Намджун, горячий и горячечный, словно обезумевший, лижет его недавно разбитую губу, и дрожит всем телом. Юнги чувствует ни с чем не сравнимый тёплый, едва уловимый запах спермы, и чуть не помирает на месте. Ему самому, как всегда, уже привычно, не хватило какой-то пары мгновений. — Ты совсем с ума сошёл? — едва собрав остатки сил, шепелявит Юнги, и смотрит на Намджуна со всей возможной для него яростью. Потому что это просто несправедливо! Вот сейчас это просто слишком жестоко, лишать его столь желанного удовольствия. — Да, наглухо. — Я заметил. Юнги злится сверх всякой меры, особенно потому, что этот идиот, кретин, чтоб его, просто стыдливо ойкает, и выметается из комнаты, со скоростью выпущенной пули. Ублюдок. Юнги кое-как справляется с собой, выравнивает дыхание, и даже не думает хоть немного проконтролировать длину ядовитых шипов, которыми обрастает по отношению ко всем окружающим. Ему наплевать, сейчас он хоть в драку готов лезть. А этот идиот, со своими восхитительными пальцами, шкерится и на глаза не показывается. Мин Юнги, не склонный к открытой агрессии, сейчас закипает, и уже готов взорваться. Он ждёт до вечера, до самого позднего вечера, и у него всё зудит, и ужасно крутит низ живота, и не хочется самому всё это решать, потому что дело уже не в его фантазиях. То, что сделал Намджун этим утром — хуже всего на свете, потому что это мечта, исполнением которой он только поддразнил, и свалил. Он ждёт до вечера, но ничего не происходит, и становится очевидно, что всё придётся делать самому. Юнги берёт флакон смазки, на которую, наконец, решился вчера, берёт упаковку презервативов, купленных тогда же, и просто входит в комнату к лидеру, бесцеремонно и неумолимо. Намджун явно не спит, но притихает, а потом тихо шипит, когда Юнги специально проходится по нему локтями и коленками, чтобы было больно. — Получил удовольствие и свалил?! А мне, по-твоему, не хочется? Юнги злится страшно, вываливая принесённое с собой ошалевшему Намджуну на грудь, садится на его бёдра, и стягивает майку, демонстрируя своё бледное и тощее великолепие. Он делает всё сам, горячими нервными пальцами стягивает пижамные штаны, разрывает фольгированный квадратик, и даже сравнительно неплохо справляется с резинкой, хотя впервые имеет дело не с собственным стояком. Впрочем, это имеет малое значение, потому что Намджун его хочет, очень-очень хочет, и он сам вталкивает свои пальцы в податливый розовый рот, и, кажется, это то, что было нужно обоим. Юнги жмурится, прикусывая идеальные пальцы, всасывая их в рот, вылизывая их до скрипа, потому что твёрдый горячий член, это не два ломких пальца, это больно, очень больно, так, что весь позвоночник словно прошибает током напряжением в несколько тысяч вольт. Но он терпит, на самом деле, ему нравится, когда больно, и когда вот так заполнено нутро, ему нравится. Юнги, оказывается, стонучий и кусачий, он горячий и вертлявый, и он кончает бесконечно, как в дешёвом порно-романе, столько, что кровать и правда мокрая, и в итоге приходится рискнуть без презервативов, потому что ну не бежать же в магазин сейчас, в таком состоянии, за новой пачкой. Под утро Юнги, у которого вся грудь и живот в засосах, ошалевший и совершенно вымотанный, засыпает под боком у такого же шального, но совершенно довольного жизнью, сытого Намджуна, у которого расцарапана спина вдоль и поперёк. Юнги засыпает, прихватив кончики указательного и среднего пальцев младшего тёплыми губами, и, кажется, немного улыбается сквозь сон. И, наверное, у них всё будет хорошо. И очень надолго. OWARI