Сказка кончилась

Резкий, почти нечеловеческий, неуместный крик отчаянья разрывает воздух и нещадно бьет по ушам, отражаясь от холодных и мокрых каменных стен, заставляя мгновенно остановиться в немом испуге неожиданного и невыносимого ожидания. Мгновения текут в почти вселенской тишине, от которой почему-то сосет под ложечкой даже у самых отпетых монстров — она липким туманом заполоняет все поле битвы, зажимая рты, заставляя даже дышать реже, только чтобы никто не смел проронить ни слова, ни звука. И с каждой секундой она все тяжелее давит, все больше сковывает все порывы, так, что становится страшно. Вся наша жизнь полна искренней радости — так казалось Стар. Все в ней не выходило за рамки обычной сказки, где зло комично улепетывало, а добро пускало салюты и получало жизненные уроки. Вся жизнь казалась ей большой сказкой, и Марко, в чью жизнь она без стука вломилась, был с ней вполне солидарен. Молчание. Молчит почему-то даже извечно истеричный и глубоко эгоистичный Ледо, молчит крикливая Пониголовая, Глоссарик перестал выкрикивать заклинания. Ни единого звука не раздается в те секунды, когда Стар, полная невыносимой боли, бежит, спотыкаясь, куда-то прочь, падая, пачкая яркие и умильно полосатые чулки в размокшей после битвы и дождя земле. Она не может даже плакать, глухо всхлипывая без слез и просто бросает палочку куда-то в грязь, где она остается лежать: сломанная, грязная, испорченная. Как и Марко, откашливающий кровь на и без того бордовую толстовку, где зияет дыра от магического удара, который Ледо опять не смог контролировать, он панически улыбается: криво, с болью, но улыбается. Его имя из уст Стар вырывается почти на ультразвуке, резанув по ушам, а секунды молчания все тянутся и тянутся, пока она беззвучно воет, как безумная, до хруста сжимая его запястья. Душу захлестывает чувство, сродни падению и пустоте. Словно бездна, темная, но смотрящая, родилась, вылупилась, прорвалась в эту секунду из чего-то крошечного в душе и стала заполонять каждую частичку души, сжирать ее, осквернять, очернять. В висках, где пульсирует кровь, начинает заунывно болеть среди звенящей тишины полной безысходности.  — Звездочка, — затуманенные глаза Марко смотрят уже куда-то мимо леденяще-голубых глаз Стар, а с пересохших губ срывается хриплое:  — Не грусти. Сказка кончилась. И в эту секунду словно сама бездна взглянула в глаза Звездочке: она оглядывается и смотрит на Ледо так, что он роняет свою палочку и падает на колени. Вздох ужаса заполоняет округу, пока Стар Баттерфляй заполоняет вязкая и грязная, иссиня-черная ярость, забивающая горло комом ясной и холодной боли. Душащая ярость потери. И в глазах вдруг темнеет, как потемнело и у Марко Диаза, которого она без оглядки, невероятно, немыслимо любит, но у него… у него уже навсегда. И что-то в ней рвется с натянутым стоном сквозь губы, высвобождая Бездну. Высвобождая то, что даже Глоссарик не сможет произнести громко. В сказках редко бывают такие герои. Вязкая тишина в темноте, где он плывет, мягко перетекает из одной формы в другую. Такая темнота бывает, когда ныряешь в грязное озеро и пытаешься открыть глаза, но у тебя ничего не выходит. Потому что глаз-то, собственно, и нет. Почему-то холодно и одиноко, хотя, он мало что помнит из прошлой своей жизни. Хотя, кажется, она у него все-таки была. Кем он был там? Напрягая память, он ловит за хвост лишь обрывки каких-то видений: какие-то люди разных полов, радужные образы, пламя. Какое-то имя? Там есть буква «М». Навязчивое, может быть, даже его имя? Там точно есть «Р». Хотя всплывают почему-то «Том» и «Стар». На имени Том пришлось остановится чуть дольше, потому что во тьме померещились удушливые запахи серы и гари, ненавязчиво навевающие что-то вроде досады и странной теплой радости. «Марко, мать твою, Диаз, мне придется тебя забрать. Стар места себе не находит», — в неожиданном ослепительном столбе огня он немного слепнет, прикрываясь… Рукой? Очень странно ощущать свое тело после стольких вечностей. Живое, подвижное и… невыносимо болящее. Он застонал, не в силах быть живым, и скривился, так, что Тому даже стало его жаль. Когда Диаз все-таки открывает глаза — он видит нетерпеливую и высокомерную мину знакомой рогатой заразы.  — Т-томас? — язык еле ворочается, и имя получается невнятным, словно он земли в рот набрал.  — Нет, принцесса Луна, собственной персоной. Глаза открой! — демон брезгливо подает не стоящему на ногах Марко руку, а потом вытирает ее о батистовый платочек. — Мало того, что сдох, так еще и тупит неимоверно. Сатана, за что мне такие мучения? Марко, подхваченный магической силой, пытается унять головную боль и не биться — и без того больной головой — о косяк двери кареты, куда его посадили. В глазах все еще плывет, но цвета он различать может.  — Никогда больше не смей умирать, слышишь меня? — у Томаса почти акульи резцы, так что юному Диазу приходится кивнуть — зрелище устрашает. — Хотя бы из-за Стар, которая меня попросила. Хотя бы… А, впрочем, неважно. Демон резко успокаивается, сдув с пальца пламя, и разглядывает Марко. Он откинулся на спинку кресла и, кажется, задремал. Какой же дурак. Весь перепачканный, с могильной грязью на щеках, смертельно бледный. Что мешало ему попросту выжить? Том знал, что сказка кончилась. Мало того, Том знал, что сказка даже не начиналась, и, пожалуй, именно поэтому он никогда не заслужит любовь Стар. Да и не заслужил раньше.  — Хотя бы потому, что ты мой друг, смертный, — демон-принц отворачивается к окну, подперев голову локтем и явно заскучав, а Марко хитро и умильно улыбнулся во сне. Им еще долго ехать наверх, до дома Диазов. Но Марко думает, что это не долго, после вечности во тьме. Сказка, конечно, кончилась. Но чем это не повод начать новую?