THE BAR IS CLOSED, SANS/Бар закрыт, Санс

Я могу сказать, что он снова находится внизу. Как будто есть время в его жизни, когда он там не находится. Ерунда, что выскакивает из-за его зубов является чем-то вроде поэзии, на его собственном языке; так было с той ночи, когда он впервые остался после закрытия. Беззвучные шепоты восхищения, похоти и желания. Ни одно это вещество, к моему сожалению, не приводило одного лишь меня к зависимости от пьяной лести. Пустая похвала. Я не позволил ему поцеловать меня сегодня вечером. Ночь, когда я позволил ему остаться, была началом многих. Первая, безусловно, была самой приятной, — лежа на старом диване в задней комнате, потому что мы оба не могли удержаться от соблазна и острых ощущений. В комнате пахло потом, дымом и алкоголем, — коричным виски. Интересно, помнит ли он, как мягко мы раньше целовались. Теперь, когда мы делаем это, запах удушающий, а каждое прикосновение словно удар. Все ушли, но он снова тут. Он милый, когда спит, признаю это. Он выпил больше, чем обычно; два лишних шота прежде, чем его черепушка поразила стойку. Интересно, как долго я смотрел на него, пока не закончил протирать столешницу. Должен ли я звонить его брату, чтобы тот пришел и забрал его. Почему я так много думаю об этом, если это бессмысленная ерунда в состоянии опьянения. Интересно, был бы он одинок без этого места. Столешница все еще не чиста. Я поцеловал его в макушку и начал подметать пол, мгновенно наполняясь сожалением. Сладкое, сладкое сожаление. Это наиболее близкое чувство к тому, что мы чувствовали раньше, когда я думал, что он может чувствовать что-то и когда он думал, что у меня может быть взаимность в чувствах. Это было время, когда мы говорили о чем-либо кроме бесполезной болтовни и полупохмельных прощаний. Тишина в баре оглушительна. Я хочу, чтобы этот проклятый музыкальный автомат работал. Он не всегда был сломан — много лет назад он был очень популярен; клиенты пели и справа и слева, фальшивя после того, как выпьют что-то покрепче. Он не был исключением, и его голос великолепный, глубокий и ровный, даже когда он начинал раскачиваться с напитком. Он вставал на барный стул и целовал тыльную сторону моей руки между стихами. Но теперь, как он и я, лучшие дни музыкального автомата позади. Мне не хватало смелости выбросить его. Он тонет в том, что я, возможно, удерживал его немного дольше, чем я должен был. Мы провели немало времени вместе, и я думал, что было бы безопасно предположить, что все в конечном счете удастся, он успокоился бы, я заставил бы поговорить с ним честно, больше, чем в то время, когда я работал. Я всегда думал, что мы могли бы заставить вещи работать когда-нибудь, каким-то образом, как-то иначе. Видимо, нет. Я так устал от этого. Так устал от него. Устал от себя. Он сдвинулся со стойки. Я инстинктивно осмотрелся вокруг, но он остановился, откидываясь обратно, все еще слишком тяжело, чтобы разбудить. Я хочу закричать, нарушая манеру поведения, которую я стараюсь поддержать на высоком уровне в баре, разбудить его из оцепенения с пылом и гневом петарды. Я знаю, что он во всяком случае меня не услышит. Не могу — не буду. Я понимаю, что так или иначе все испортил, — что мы могли иметь и то, что мы сейчас имеем. Выкачанный, я нахожу слова, чтобы сказать горькие вещи, рвущиеся из горла. «Я люблю тебя» — говорю я едва слышно, но кричу в своих мыслях «И я ненавижу это». «Хах…?» бормочет он, подняв голову на несколько сантиметров от поверхности стойки. Смущение нагревает воздух вокруг моего лица. Я не могу смотреть на него, притворяясь, что ничего не сказал, как обычно. Он не спрашивает, оторвавшись на секунду, прежде чем положить голову обратно. Его дыхание замедляется. Я двинулся только после того, как он утих, и я вновь заполнен сожалением. Бар все еще должен быть закрыт, и я медленно сажусь рядом и звоню его брату.Требование коротко, как обычно, чуть больше минуты, ритуал, который мы хорошо знаем. Он проснулся как всегда в ходе разговора и смутно глянул на меня. «Как дела, горячий парниша?» — спрашивает он с усмешкой. «Бар закрыт, Санс» — монотонно отвечаю я, надеясь, что эмоции похоронены. Мертвые вещи лежат вместе, так или иначе. «Закрывается на час. Твой брат скоро придет и заберет тебя». Линии хорошо отрепетированы. Он моргает, намек на приглушенное удивление. «Ты выпинываешь меня?» — спрашивает он, его плечи слегла опустились под его толстовкой не по размеру. «Да» — это был единственный ответ, который я дал прежде, чем идти в кухню. Я практически свалился на диван, мои очки соскользнули на пол, напрасно надеясь, что подушки полностью меня поглотят. Старая вещь все еще слабо пахла им, и я знал, что в тот давний миг я держал надуманные обрывки надежды так крепко, что теперь это не что иное, как пыль на ветру.