Глупость

Это же надо было так проникнуться человеком, что даже теперь, спустя полгода, он не может ни забыть, ни отделаться от ощущения того, что он все еще нужен. Хотя это ощущение, разумеется, глупое и безосновательное. Ему предельно ясно дали понять, что в нем не нуждаются, и не нуждались никогда. Даже тогда, когда его помощь была неоценимой. Или он только понял все таким образом? И зачем снова и снова задавать эти вопросы одному себе? Потому, что задать их правильному человеку уже не получится. Здесь, рядом, никого нет. А чувство беспокойства – просто смешно. Что может угрожать человеку, справившемуся с Голодом и Тенью? Что может ей угрожать дома? С чем она может не справиться? Глупые терзания самого себя. Хотя и крайне любопытные. Отголоски чего-то подобного он постоянно встречал в чужих снах, но не понимал, откуда рождается подобная глупость и как вообще можно быть… такими. И вот – он сам таков. Переживает, беспокоится. Даже тоскует – да-да! – это и вовсе самое любопытное из всего, что он испытал в последние месяцы. Он даже терпеливо разглядывал и изучал это ощущение, пытаясь понять его природу. Очень забавное, но болезненное. Тем не менее. Хватило каких-то нескольких месяцев, чтобы надломить его гордость. Сегодня он заглянет в ее сны. - Ганн? Ты… ты мне снишься, или это действительно ты? – Она выглядела прекрасно. Растерянной, но свежей, отдохнувшей. Возможно, такова она сама и есть. Он-то привык видеть ее больной от Голода. Он ответил весело, с усмешкой: - Я тебе снюсь. - Значит, это и вправду ты. Что-то случилось? Тебе нужна помощь? - Нет. Я пришел проведать тебя, командир. Мне было интересно, как ты устроилась на новом месте. Все хорошо? – Он, между делом, оглядел помещение, которое ей снилось. Большая комната какого-то дома, где очаг, столы, кухня, ковры, книжные полки – все было вместе. Она усмехнулась: - Добро пожаловать ко мне домой. - Спасибо. Так… все хорошо? Расскажи о себе. Тебе были рады, встретили с распростертыми объятьями?.. - Ганн! Почему… почему ты явился? Он смотрел на нее, и не мог понять, кто из них сейчас ведет себя глупее. Какой-то неловкий, нелепый разговор чужих людей. И он сам виноват в этой неловкости. И в этой нелепице. Видит же сам – у нее все хорошо. Она в домашних, мягких одеждах, оружие в стороне – у входа – дома оно ей ни к чему. Она в безопасности. Она спокойна. Свежа. Хороша. Умиротворена. А он зря сюда явился. И это вместо того, чтобы сунуться в сон Синей розы, где она проделывала с ним невероятные вещи! Глупец. - Потому что соскучился, командир. Я так скучал по твоим прекрасным глазам, по твоему нежному голосу, очаровательной улыбке. Я почти сходил с ума от одиночества, и… - Ну хва-а-атит! – Она снова дернула себя за волосы. Непроизвольный жест раздражения, когда она говорит с ним. – Сколько можно же!? Нас разделяют тысячи миль, а ты действуешь на меня так же, как если бы был рядом! И он смеялся. Что ему оставалось? Шутить и смеяться. Коли уж сам себя дураком выставляешь. - Ганн… почему ты не поехал со мной? - О, не печалься! Я всегда буду рядом, когда буду нужен тебе. Я всегда буду в твоих снах. - Ганн! Почему. Ты. Не поехал. Со мной? – И предельно серьезный взгляд. Так она смотрит, когда требует честного ответа. - Потому что ты не можешь, не хочешь предложить мне ни театра, ни славы. Твои приключения закончились. Мои продолжаются. Я должен успеть стать знаменитым, разбогатеть, познать непознанное! Поэтому, командир. - Для человека, который говорил, что любит меня – ты слишком пренебрежительно отзываешься о моем теперешнем образе жизни. А вот это уже разговор, над которым он не хочет, и не будет шутить. Шутка, ирония – прекрасны, когда хочешь что-то скрыть. Но они лишние, если речь заходит о чем-то важном. То, что он тогда позволил себе… То, что она сделала для него, то, что она объяснила ему. Его мать. Его прошлое. Его будущее. Все это сливалось в тех его словах и в том решении. И он полагал это важным. Поэтому Ганн перестал шутить, и ответил вполне серьезно: - Если тебе не отвечают ничего, остается только уйти. Разве не так? Или я неправильно понял твое желание? Да, я сказал, что люблю тебя. Но ты не ответила ничего. Ни в тот момент, ни после. А теперь хочешь знать, почему я не поехал с тобой? А зачем? Ходить за тобой вывалив язык и виляя хвостом, но не получая ничего? Я слишком дорожу собой для такого поведения. Она отвернулась, чуть хмурясь. Не смотрела на него и молчала. Глупость. Какая непомерная глупость овладела им! Чувствовал он себя не лучше полоумных, влюбленных барышень – их сны бывали воистину озарены светом глупости. И вел он себя не лучше, как выяснилось. Он решил уйти. И уже точно не возвращаться. Двух молчаливых, смущенных подтверждений твоeй бесполезности – вполне достаточно. И только краем сознания, на границе сна, он уловил ее слова: - Ганн, мне кажется, что я тоже… - тоскливый, тихий голос. И фраза, оборванная его пробуждением. Нет уж. Ему не интересно, что «она тоже». Эта «любовь» - восхитительное чувство, которое делает полнее, чище, сильнее. Но оно его. И он примирится с любыми изменениями, и славно будет жить с ними. Сам. Он не голодная шавка, которая бежит за куском мяса. Он свободен, и вполне счастлив. А она… она знает, что должна сделать, если он понял все неправильно. Молчание – не выход. Дом – не всегда какое-то определенное место. Она знает, где его найти. Если «она тоже». О! Только середина ночи! Синяя роза как раз должна глубоко уснуть. Эх, что за девка! Что за фантазии! И каждую ночь – что-то новое. Буйное воображение. Ему на потеху. И в удовольствие. Ганн уснул, устремившись к грезам актрисы. Он знал толк в таких делах – девушка была действительно хороша.