Теряя себя

Это странно — видеть себя со стороны и не узнавать, с восхищением разглядывая созданный молчаливой служанкой образ. Мадлен помогла мне не только с макияжем, но и с прической, и даже с процессом облачения в вечерний наряд, выбранный самим Хозяином. У Рэми определенно есть вкус, и, если честно, я начинаю сомневаться, что жизнь здесь, пусть и не свободная жизнь, так уж плоха, как я себе навыдумывала. По крайней мере, дома я бы никогда не смогла позволить себе такое платье, боюсь, я бы даже никогда не увидела его в витринах тех магазинов, которые были в нашей изоляции. Так что стоит отметить определенные плюсы моего положения. Платье-бюстье жемчужно-серого благородного оттенка, великолепно сидящее на моей худощавой фигуре и, я бы сказала, слишком откровенно ее обтянувшее. Струящаяся ткань подола, при каждом моем шаге очерчивающим ноги, жесткий корсет, по линии бюста обшитый серым жемчугом. Ничего лишнего, сдержанная элегантность, аристократическая изысканность. Никаких украшений, минимум косметики, которой я к своему стыду даже не умею пользоваться, если только самыми азами. Так что Мадлен настоящая волшебница, она смогла легко и просто соорудить мне прическу, закрепив волосы тяжелой заколкой, а также подкорректировать лицо, не делая из него перекрашенную маску. Вот только за все время она ни сказала ни слова, будто боясь ослушаться приказа Господина, запретившего ей говорить со мной. И это не добавляет мне уверенности, потому что я ничего, совсем ничего о нем не узнала. Мне приказано не опаздывать, поэтому я, не мешкая, спускаюсь вниз, чуть морщась от неудобной обуви — я никогда не носила каблуков, но почему-то именно сейчас меньше всего хочется показывать свою убогость перед Господином, которого, впрочем, не оказывается в гостиной. И лишь от идущей за мной Мадлен я узнаю, что он уже ожидает в машине. Значит, она не немая, и у меня будет возможность разговорить ее. Мне даже никто не помогает спуститься с широкого мраморного крыльца, и я, заметив уже включенный свет фар, тороплюсь занять свое место на заднем сидении роскошного автомобиля. Рэми действительно оказывается в салоне, но не удостаивает меня взглядом, полностью посвятив себя телефону, в неясном свете которого я могу заметить, как на обычно расслабленном лице пролегает хмурая складка. Он не обращает на меня никакого внимания даже тогда, когда я отодвигаюсь как можно дальше от него и прижимаюсь лбом к стеклу, рассматривая ползущую за окном дорогу, которая постепенно выводит нас с территории дома Хозяина. И только сейчас я в полной мере могу изумиться масштабом особняка, освещенного многочисленной подсветкой и выполненного в классическом стиле. Позволяю себе развернуться всем корпусом в сторону дверцы и проглатывать пробегающие мимо детали: аккуратно подстриженные кустарники, по-осеннему жухлая трава лужайки, желтые листья, укрывшие почву там, где их еще не успели убрать, нависающие над дорогой деревья, которые образуют что-то вроде тоннеля, ведущего нас к большим кованым воротам, по команде шофера медленно открывающим нам свои створки. Мой рот непроизвольно открывается — я будто вижу это впервые, потому что мой самый первый день, тот самый, когда меня везли сюда, я помню слишком смутно, и не потому что у меня плохая память, а потому что я была слишком уставшей, чтобы обращать внимание на такие вещи. Сейчас же все новое восхищает меня и вызывает что-то наподобие волнения, ведь я даже предположить не могла, что попаду в такую роскошь. — Я хочу предупредить тебя, Джил, — его тихий голос вырывает меня из сказки, и я разочарованно морщусь, вспоминая, кто я на самом деле. Его тень — я помню, и наверняка сейчас он напомнит именно об этом. — Это чужой для тебя мир, так что советую спрятать восхищение и пустые иллюзии за скромностью и осторожностью. Не советую тебе заводить с кем-либо разговоры, тем более, с такими, как ты. — Вы имеете в виду рабами? — Называй их как хочешь, — он безразлично пожимает плечами, когда я поворачиваюсь к нему и смотрю на него вопросительно, даже несколько нагло, учитывая то, что я вообще здесь никто. Успокаивает одно — он до сих пор не обращает на меня внимания, продолжая копаться в телефоне и действительно относясь ко мне как к пустому месту. Настроение праздника падает, и меня уже не восхищает вид за окном, как и надетое на мне платье, атлас которого так приятен телу. Слишком глупо с моей стороны вообразить себя чем-то большим, чем красивое дополнение к вечернему туалету Господина, но ведь это вполне логично, потому что на этот важный вечер он взял именно меня, а не ту женщину, что была в его постели сегодня ночью. Из чего возникает закономерный вопрос: почему именно меня? Простую наложницу, рабыню, пустое место? Для чего такие, как я, на этом приеме? — Ты все узнаешь, — будто читая мои мысли, говорит Рэми, — Просто смотри за теми, кто уже знаком с правилами, ты поняла меня? Наконец, он поднимает свой взгляд, который лениво скользит по моему лицу, спускается ниже, на зону декольте, где явственно видны полукружия груди, затем на нервно сцепленные руки, сложенные на коленях. Хозяин вдруг задумчиво застывает, разглядывая мои руки, а потом совершенно неожиданно берет мою ладонь и проводит большим пальцем по тонкому запястью, следуя по дорожке из переплетения вен. В этот момент что-то в его образе меняется, приобретает нечто демоническое, и я испуганно дергаю руку, пытаясь освободиться от усиливающейся хватки. Мне даже кажется, что его зрачки расширяются, когда он вновь поднимает на меня глаза и, будто просыпаясь от наваждения, отпускает мою ладонь, с былой невозмутимостью возвращаясь к своему занятию. Бог мой, а ведь я его совсем не знаю и мне не стоит забываться, ни в коем случае. — Я все поняла, мой Господин, — произношу это тихим-тихим шепотом, но сквозь мерный шум двигателя он все равно меня слышит и кивает головой, давая понять, что разговор окончен. Мы едем уже около получаса, и яркие улицы начинают сливаться в сплошную светящуюся линию, которая перестает меня интересовать. Непонятное напряжение витает в воздухе, и мне становится все более неуютно, словно впереди меня ждет что-то страшное и неприятное, то, о чем не хочет говорить Рэми, и то, с чем я должна справиться самостоятельно. Если честно, я даже не уверена, вернусь ли с этого вечера живой. Тревога нарастает по мере того, как машина снижает скорость и сворачивает направо, к не менее внушительным воротам, которые тут же открываются и пропускают нас на территорию настоящего замка, построенного из серого камня в готическо-мрачном стиле. Лишь ярко-освещенные окна, да многочисленные фонари сглаживают грубую угрюмость здания. — Бог мой. — Это один из немногих замков, доживших до наших дней, — Господин говорит это между делом, поправляя манжеты рубашки со сверкнувшими в них запонками и проводя ладонью по волосам. — Помни, что я тебе говорил, Джиллиан, от этого зависит как долго ты проживешь в этом мире. От его тона мурашки по коже, и я растерянно наблюдаю за тем, как он изящно выходит из машины, огибает ее и смело идет вперед, даже не оглядываясь и тем самым заставляя меня покинуть салон и послушно последовать за ним. Я едва успеваю, придерживая длинный подол платья и стараясь не свалиться с высоких каблуков, и только когда до входа остается несколько шагов, он снижает скорость и дожидается, когда я встану чуть позади его. — Не отставай. Мы вместе входим в ослепительно-освещенную залу, и я непроизвольно ахаю от той роскоши, что поглощает нас, от шума голосов, нахлынувших отовсюду, от сладких запахов духов, щекочущих ноздри, от пестроты нарядов женщин и мужчин, которые, как только замечают Хозяина, почтительно склоняют головы и уступают ему дорогу, позволяя нам пройти в другой зал, где народа еще больше, и все они напоминает мне разворошенный пчелиный улей, гудящий и возбужденный. Я даже не сразу слышу Рэми, когда он приказывает мне опустить взгляд и встать ровно за его левым плечом. — Дамиан, да неужели, я думала не дождусь тебя. — Сначала я вижу подол ее черного кружевного платья, столь искусной работы, что не могу удержаться, чтобы не посмотреть на его верх, а, тем более, на обладательницу такого плавного неторопливого голоса. Она говорит будто нараспев, протягивая каждый гласный, и своими столь же плавными движениями рук напоминает мне ленивую кошку. Ярко-алые ногти; бледная, пугающе бледная кожа, напомнившая мне об обнаженном теле, распростертом на алых простынях; хищная улыбка и прищуренные зеленые глаза, словно она всегда всех в чем-то подозревает. Черные блестящие волосы и идеально красивое лицо — мои догадки не могут быть неверными — эта та самая девушка, что была с Рэми. Наверное, именно поэтому она позволяет себе обнять его и на мгновение повиснуть на его плечах. — Mmm, c'est ton nouveau jouet, Damien?* — Она томно тянет его имя и выпускает из своих объятий, подходя ближе ко мне и придирчиво рассматривая, в то время как я не могу оторваться от изучения ее красивого лица. Она действительно красива, красива настолько, что я не обращаю внимания на стоящего за ее спиной Господина, пристально следящего за моей реакцией. — Mon Dieu, as-tu déjà vu ses yeux! — на этих словах она прикасается к моему подбородку указательным пальцем и, проникновенно вглядываясь в мои глаза, склоняется чуть ниже, отчего я чувствую фруктовый аромат ее губ, ярко-алых, как и ее ногти, как и те чертовы простыни, въевшиеся в мою память. Она так долго изучает меня, что я ощущаю постепенно нарастающее смущение, от которого начинают гореть щеки. — Tu as raison, il y a quelque chose dans son regard. Très bien, parfait... Pauvre enfant, est-ce qu’elle sait au moins qui tu es ? ** Не понимаю ни слова из того, что она говорит, но отчего-то точно уверена, что речь идет именно обо мне. Наконец, она отпускает мой подбородок и оборачивается к Рэми, скорее всего ожидая от него ответа. — Нет еще. Этот вечер откроет карты. — J'espère qu'elle est plus forte qu'on ne croit.*** Ужин сегодня поздно, мы успеем поболтать. Они обмениваются понимающими улыбками, и Хозяин берет ее под руку, уводя вглубь залы и не проверяя, следую ли я за ними. Но мне не нужно напоминать, стараясь держать их в поле зрения, я иду за ними. Иногда сбиваюсь из-за снующих туда-сюда людей, которые бросают на меня не менее жадные взгляды, как когда-то посетители кафе, вот только в них нет животной похоти или желания, скорее что-то иное, что-то необъяснимое, куда более пугающее. В такие моменты я опускаю голову и смотрю на свои туфли, всем сердцем желая уйти отсюда. Здесь все чужое, непонятное, враждебное. — Простите, — виновато улыбаюсь, поднимая голову и извиняюще смотря на мужчину, с которым только что столкнулась. Наверное, если бы я ничего не сказала, он бы даже не обратил на меня внимания, просто прошел мимо, минуя очередную неприметную помеху в виде обыкновенной рабыни, но, сделав всего один шаг, он останавливается и уже с интересом рассматривает посмевшую заговорить с ним. — Нужно быть осторожнее, — он не улыбается, нет, только наклоняет голову чуть набок, с каким-то странным интересом прощупывая меня взглядом. У него тонкие губы и острые скулы, светлые волосы, уложенные гелем, тонкий нос. Худощавый и высокий, чуть сутулый, он напоминает мне хищную птицу, нашедшую очередную жертву. Незнакомец медленно оглядывает меня с ног до головы серыми, как сталь, глазами, а потом вновь зависает на лице, а я не знаю, что делать: либо уйти, чтобы найти Хозяина, либо дождаться, когда он прекратит глазеть на меня. — Вацлав, ты позволишь? — прохладная ладонь ложится на мое предплечье, и Рэми появляется будто из ниоткуда, наконец заканчивая нашу зрительную баталию. Его челюсти едва заметно сжимаются, когда незнакомец слишком наигранно кланяется и делает шаг назад, уступая нам дорогу. — Конечно, Дамиан. Она твоя... — он делает галантный жест рукой, делая ударение на слове "твоя", а Господин сильнее сжимает пальцы, уводя меня прочь от него. — Я просил тебя не отставать. — Простите, я не успевала, — впрочем, и сейчас это у меня плохо получается, поэтому Хозяин до сих пор не отпускает моей руки и с грациозной легкостью пересекает залу, чтобы подтолкнуть меня к стене, в относительно тихий угол, где стоит столик с напитками и кое-какой закуской. Он не говорит больше ни слова, просто останавливает мои извинения одним лишь предостерегающим взглядом, и, наконец, отпускает руку, на которой наверняка останутся синяки. Единственное, что я могу сделать, так это виновато замолчать и нервно сцепить пальцы, ожидая чего угодно. — Жди меня здесь, ты понадобишься во время ужина, и постарайся ни во что не вляпаться, — в его голосе слышится раздражение, он нетерпелив и даже чуточку взбешен — я замечаю это по потемневшему взгляду и напряженным скулам— и прихожу к выводу, что он торопится к ожидающей его любовнице. Лишь дождавшись моего кивка, Рэми уходит, оставляя меня одну в незнакомом обществе. Впрочем, стоя в неприметном углу, в стороне от всех, я мало кого интересую и, наконец, могу как следует осмотреться. Люди здесь совершенно разномастные — от утонченных дам до безобразных мужчин с огромными животами, от юных девушек до пожилых женщин. И самое печальное из всего этого, что мне даже не нужно приглядываться, чтобы различить таких, как я. В основном это красивые девушки, одетые вполне прилично, хоть и не с тем шиком, что их хозяева. Но дело даже не в одежде, а в манере поведения, ведь они не могут себе позволить так достойно держать голову, так открыто смотреть вперед, так раскрепощенно общаться. Их взгляды затравленны и бездушны, их улыбки стерты унизительным обращением, от их гордости не осталось и следа. Радует одно: нас здесь не так уж и много, большинство гостей не посчитали нужным притащить с собой балласт в виде рабов, а это значит одно из двух: либо на таких вечерах они обходятся без них, либо попросту не имеют средств для их приобретения. Слишком много вопросов и ни одного ответа, единственное, что я могу сделать, так это попытаться разговорить Мадлен, и я обязательно это сделаю, как только приеду домой. И домой ли? — Ты здесь свеженькая? — Что? — я недоуменно поворачиваюсь на голос, натыкаясь на склоненную над столиком девушку, которая опасливо оглядывается по сторонам, а потом берет один из бокалов и выпивает его залпом, после чего прижимает ладонь к губам и жмурится, проглатывая шипучее шампанское. — Какая гадость, и как они это пьют. Я открываю рот от удивления, наблюдая за тем, как, поставив один бокал, она уже тянется за другим и проделывает с ним то же самое. В этот раз обращаю внимание на ее запястье, исполосованное белесыми линиями-рубцами, довольно частыми и аккуратными. Они расположены параллельно друг другу, почти до середины руки. — Советую тебе тоже выпить бокальчик, знаешь, неплохо расслабляет перед ужином. — Думаю, не стоит. — Так, значит, я права. Ты новоприбывшая... — на этих словах она поворачивается ко мне и, ловко закидывая в рот оливку, смотрит на меня блестящими от выпитого глазами. Успеваю заметить в них некую грусть прежде чем там зарождается ядовитый сарказм: — Тогда прислушайся к советам старших и выпей, пока никто не видит, — она горько улыбается и вновь тянется за бокалом, наверняка желая не просто расслабиться перед ужином, а вообще его пропустить. — Послушай, может, хватит? — Может и да, — ее пальцы замирают на полпути к бокалу, и вся она словно меняется, так резко сникая, что я растерянно подхожу ближе и касаюсь ее руки в желании поддержать. — Знаешь, я здесь уже почти полгода и все никак не могу привыкнуть к этой чертовой боли. Мне кажется, к ней вообще нельзя привыкнуть, и каждого следующего раза ты ожидаешь с еще большим страхом, чем прежде. Смотри, у меня даже руки трясутся, — она смеется сквозь выступившие слезы, протягивая мне ладони и показывая, как они мелко-мелко дрожат. А я не могу произнести ни слова, переваривая информацию и не зная с какого вопроса начать. Наверное потому, что я попросту боюсь услышать ответы. — Что ты имеешь в виду, эмм... ? — Катрина, меня зовут Катрина, если тебе интересно, и я ненавижу этого ублюдка, — она шмыгает носом и поспешно вытирает слезы, оставившие на ее припудренных щеках видимые дорожки. — Было ошибкой приезжать сюда. Они заманивают нас красивыми иллюзиями и превращают в ничто. Мы все время на грани: вчера, сегодня и завтра — каждый день мы ходим по краю. Никогда не знаешь, когда это произойдет, — ее речь хаотична, а глаза лихорадочно блестят, пока она до боли сжимает мои руки и жарко шепчет, напоминая мне умалишенную. — Хочешь мой искренний совет? Живи сегодняшним днем. Наслаждайся, завтрашнего дня может не быть. На последнем слове она замолкает и резко выпрямляется, отпуская меня и принимая былой развязный вид. Берет еще один бокал и также быстро его выпивает, неожиданно замирая и испуганными глазами смотря куда-то мне за спину. И только когда я оборачиваюсь, понимаю, что так сильно могло ее напугать, — тот самый незнакомец, с которым мы недавно столкнулись, подает ей короткий знак, приказывая следовать за ним. — Мне пора, — она улыбается слишком грустно, с каким-то тихим отчаянием, и, сжав мои пальцы, уходит за своим хозяином, оставляя меня в полной растерянности. Я провожаю их взглядом до последнего, вытягиваю шею, чтобы как можно дольше не потерять из виду, и вижу, как они скрываются в одной из дверей, ведущих в боковые комнаты. Наверное, там также шумно и многолюдно, поэтому, несмотря на свое любопытство, я предпочитаю остаться на месте, дабы дождаться прихода Господина. Но он не приходит ни через десять минут, ни через двадцать, и я все больше начинаю нервничать, особенно на фоне слов Катрины, которая исчезла за проклятой дверью. При воспоминании об этом я в новь перевожу взгляд в ту сторону и, вставая на носочки, замечаю, как из нее выходит Вацлав. Один. Вытирая рот белоснежным платком и поправляя рукава пиджака. Мысленно радуюсь, что вот сейчас за ним выйдет Катрина, и я смогу поговорить с ней еще, расспросить о жизни здесь и найти в ее лице подругу. Но в томительном ожидании проходят минуты, а она до сих пор не появляется, наверняка встретив куда более интересного собеседника. На решение найти ее уходят ровно две минуты — я отсчитываю их глядя на большие старинные часы, которые вот-вот подберутся к девяти. И по мере движения стрелки, мое сердце ускоряет ритм, ладони потеют, а дыхание сбивается. Но это не останавливает меня, я срываюсь с места и как можно быстрее дохожу до двери, которые тут же открываю, попадая в полутемную комнату. Я так внезапно оказываюсь в тишине и спокойствии, что ошарашенно застываю и, блаженно выдыхая, на миг прикрываю глаза. Толстые двери, к которым я прижимаюсь спиной, пропускают лишь глухое гудение, и я, наконец, от них отлипаю, проходя вперед и рассматривая небольшую комнату, больше похожую на кабинет. Блестящий черный стол и диван, парочка книжных шкафов и столик поменьше, возле которого стоит кресло, повернутое ко мне спинкой. Здесь больше нет ни одной двери, и я недоуменно хмурюсь, не понимая, куда могла деться Катрина, ведь они точно заходили вдвоем. Не утруждаю себя пройти дальше, совершенно расстроившись, и только лишь когда слышу странные булькающие звуки, доносимые из глубины комнаты, медленно подхожу к креслу. Истошный крик вырывается из горла, когда я вижу Катрину, полулежащую в кресле. Ее голова откинута на плечо, и мне хорошо видна ее изогнутая шея с отвратительно кровавой раной, из которой еще сочится кровь. Рука, покоящаяся на подлокотнике, дергается, и Катрина делает вдох, при котором и слышится это противное бульканье. Я хочу ей помочь, зажимая уродливую рану ладонью, но, кажется, делаю еще хуже, потому что она вдруг закашливается, и скопившаяся в ее рту кровь яркими брызгами ложится на мои оголенные плечи, грудь, лицо. Но даже не это самое страшное, а то, что она, горячая и липкая, все продолжает просачиваться сквозь мои пальцы, и я уже точно знаю, что мне не успеть, не спасти, не справиться. — Кто-нибудь, помогите, помогите, помогите, — сначала я просто шепчу, будто читаю молитву, а потом кричу, громко, сквозь всхлипы и истерику, отчаянно мотая головой и отказываясь верить в увиденное. Ведь этого не может быть, ведь только полчаса назад Катрина разговаривала со мной и залпом пила шампанское, собираясь на ужин. Ведь этот день не должен был стать для нее последним, но будто назло стал им. Продолжаю кричать "помогите" даже когда открывается двери, и в комнату входят люди, которые не торопятся подбежать ко мне. Сквозь пелену слез, до сих пор отчаянно прижимая рану, я с трудом различаю их пугающе равнодушные лица-бездушные маски. Некоторые из них даже смеются, указывая на меня пальцем и перешептываясь. И в этот момент я ненавижу их, ненавижу так сильно, что вместо просьб о помощи кричу проклятия. Лишь когда в комнате появляется Господин, я выдыхаю "слава Богу", надеясь, что он не такой, что он пришел сюда помочь, но вместо этого он с силой хватает меня за предплечье, вынуждая оторваться от Катрины, и тащит за собой, пока я пытаюсь объяснить ситуацию: — Он убил ее, они ушли вместе, но она так и не вернулась, не вышла, — я говорю это сквозь всхлипы, задыхаясь от слез и не успевая переставлять ноги, отчего то и дело спотыкаюсь, но, удерживаемая сильной рукой, вновь нахожу равновесие. — Она была жива — Катрина. Зачем он сделал это? — Замолчи, Джил. Замолчать? Господи, Катрина мертва-мертва-мертва. Ее убили, а он просит меня замолчать? Есть ли в нем хоть капля сострадания? Его хватка на моей руке становится жестче, и он заставляет меня зашипеть от боли, не обращая внимания на то, что я почти царапаю его в желании разжать пальцы. Бесполезно, и я, как тряпичная кукла, следую за ним, пока он не заходит в пустую комнату, толкая меня с такой силой, что я путаюсь в подоле платья и унизительно падаю, едва успевая вытянуть перед собой руки. Хозяин проходит мимо меня, спокойно и неторопливо, и я, до сих пор не поднимая головы, слежу за его начищенными ботинками, когда он останавливается у стола и наливает себе выпить. Если честно, сейчас, я отдала бы многое всего лишь за один глоток алкоголя. — Так что ты говорила насчет Катрины? Это та девушка, да? — его голос мягкий, успокаивающий, и я изумленно затихаю, поднимая голову и наблюдая за тем, как он устало усаживается в кресло и, закидывая ногу на ногу, начинает сверлить меня пристальным взглядом. Различаю в нем всполохи ярости, что никак не вяжется со слишком бесстрастным видом, который не предвещает ничего хорошего. — Он убил ее. Вацлав. — И что? — он до сих пор наигранно невозмутим, но я все равно вижу, как напряжена его рука, сжимающая стакан с напитком, как меняется его дыхание, становясь частым и поверхностным, как раздуваются его ноздри, вдыхающие металлический запах крови, пропитавшей меня насквозь. И от его невинного вопроса становится не по себе, потому что он в этой смерти не видит ничего особенного. — Он убил человека. — Может, потому, что имел на это право? — Рэми иронично изгибает брови, ожидая моего ответа, а я не нахожу слов, потому что не могу понять, что это за право, когда ты можешь безнаказанно убивать людей. — Я не понимаю, — беспомощно пожимаю плечами, поджимая губы и вновь всхлипывая. Фигура сидящего передо мной Господина расплывается в сплошное бесформенно пятно, и я безрезультатно пытаюсь стереть слезы, все больше содрогаясь в рыданиях и действительно ничего не понимая. Я так хочу домой, к маме, где нет этого жестокого мира и Хозяина моего нет тоже. — Я хочу домой, хочу домой, хочу домой... Прошу вас, я так хочу домой. — Хватит, твои желания не волнуют меня, — он говорит это тихо, наклоняя стакан туда-обратно и как бы между прочим разглядывая напиток в нем. — Помни, ты подписала договор и теперь принадлежишь мне, так же, как Катрина принадлежала Вацлаву. Теперь твой дом рядом со мной — там, где я захочу. Тебе все ясно? — Значит, вы тоже имеет право убить меня? Просто так? — Значит. Я плачу навзрыд, сотрясаясь всем телом и пряча лицо в ладони. Мне так стыдно за свою слабость, но именно сейчас, когда я столкнулась со смертью, понимаю насколько серьезна затеянная мною игра. — Тогда к чему медлить? Ему хватает секунды, чтобы одним стремительным рывком оказаться возле меня и, схватив за волосы на затылке, с легкостью поднять меня с пола. И в этот момент мне становится воистину страшно, потому что ярость, притаившаяся в его глазах, находит выход во вкрадчивой и медленной речи: — Маленькая наивная девочка, ты говоришь о смерти с такой легкостью, а сама дрожишь от страха как затравленный зверек. Не тебе решать, когда и где ты умрешь, это лишь мое право, — он шепчет это прямо в мои губы, лаская их дыханием и почти касаясь своими. Его глаза черные, зрачки сливаются с радужкой, и я, смотря в них, покорно замолкаю, ощущая постепенно накатывающую усталость. Я даже не чувствую боли в затылке, лишь его близость, его дыхание, его аромат. Он словно оплетает меня в паутину, даря фальшивое успокоение и с легкостью справляясь с моей истерикой. — Вот так, моя хорошая. Тшшш, — он гладит меня по волосам, изредка очерчивая кончиками пальцев овал лица, губы, пульсирующую венку на шее. — Это всего лишь смерть, поверь, есть вещи гораздо страшнее. Например, бесконечная жизнь, обрекающая тебя на одиночество, — последние его слова я уже не различаю, не слышу, будто проваливаясь в трясину и утопая все глубже и глубже. — Спокойной ночи.