Теряя себя

Я смотрю на себя будто со стороны, словно в отражении зеркала стоит другая я — разочарованная и уставшая, уставшая настолько, что это не может не отразиться на моем внешнем виде. Наверное, будь я дома, Элисон давно бы учинила мне взбучку, хотя бы за то, что сегодня я и не подумала привести себя в порядок. Распущенные, спутанные после сна волосы, потухший взгляд, опущенные плечи, одно из которых болит при каждом моем движении, напоминая о случившемся несколько дней назад. Сначала эта боль доставляла неудобства — я не могла спать и старалась не шевелить рукой, а сейчас словно привыкла и уже проще отношусь к болезненным ощущениям. В конце концов, эта боль стала частью меня, как и безвкусное бесцветное одиночество, которое поселилось в моем вынужденном затворничестве — Хозяин не звал меня, а я не интересовалась, дома ли он. Быть может потому, что, как не стараюсь это скрыть, внутренне боюсь его, а может потому, что он лишил меня единственно близкого здесь человека. Близкого... звучит смешно, ведь Адель вряд ли можно назвать подругой, а теперь она вообще стала никем и ничем, вернее ее вообще не стало: в этом доме, в моей жизни. Это я знаю точно, потому что Мадлен на мой вопрос о ней лишь сочувствующе улыбнулась, тонко дав понять, что Адель больше не желанный гость в этом доме. Что ж, нужно двигаться дальше. Сбрасываю с себя уныние, делая глубокий вдох и наконец решаясь взяться за свою внешность. Пара минут, и вопрос с прической решен — волосы заплетены в свободную косу, дополняющую образ меланхоличного подростка; несколько хлопков по щекам для придания румянца и слой помады, той самой розовой, что была украдена мною из запретной комнаты. Если бы не грусть в глазах я выглядела куда более живой и здоровой, но именно она выдает меня с потрохами — мне плохо, не столько физически, сколько душевно, но ведь до этого никому нет дела, правда, Господин? Правда, иначе бы он пришел ко мне, не во снах, в которых он присутствует каждую ночь, а в реальности, где о нем нет и намека. Только однажды мне показалось, что Рэми был в моей комнате, когда, проснувшись утром, я уловила его аромат, зависший в воздухе. Впрочем, мне легче поверить в его безразличие, чем в то, что у него есть хоть капля человечности. Нужно отвлечься, чтобы не думать, даже не вспоминать о нем, о том, кто он есть и что он сделал, потому что от этих мыслей можно сойти с ума, а я не хочу быть слабой. Только не сейчас, когда осталась совершенно одна. Единственное, что может помочь мне в этом — чтение, которое я забросила в связи с последними событиями. Нужно просто спуститься вниз, чтобы выбрать несколько книг, и вернуться назад. На улице начинающийся вечер, а это значит, что Хозяина может не быть дома, так что если мне повезет, я прокрадусь до библиотеки незамеченной. И действительно, в доме царит мертвая тишина, а на моем пути не встречается ни одной живой души. Я крадусь осторожно, изредка останавливаясь и прислушиваясь, и с легкостью преодолеваю расстояние от своей комнаты до библиотеки Господина, расположенной на первом этаже. В ней так же тихо, как и везде, но слишком мрачно, потому что большое окно зашторено тяжелыми портьерами, через которые пробивается лишь линия тусклого осеннего света, падающего на ряды книг с разномастными переплетами. Именно они привлекают меня, и я тороплюсь к шкафу, чтобы поскорее выбрать книги и вновь спрятаться в своей комнате. Жалею, что не надела что-нибудь потеплее, чем легкое шифоновое платье с короткими рукавами. Впрочем, у меня нет теплых вещей, последняя из них была безвозвратно испорчена осколком бокала и моей кровью, пятна от которой я так и не смогла вывести. Скольжу пальцем по переплетам книг, прочитывая их названия и теряясь в выборе. Слишком много всего, чтобы так легко определиться. Признаться, библиотеке Хозяина можно позавидовать, и, если бы мы моя мама добралась до нее, то точно бы здесь поселилась. — Божественная комедия, Данте Алигьери, — шепчу я, рассматривая корешок книги и с трудом доставая ее из ряда прижатых друг к другу изданий. Темно-красная потрескавшаяся обложка с красивыми витиеватыми буквами, по которым я провожу кончиками пальцев, впитывая в себя ощущения от соприкосновения с принявшими облик мыслями. — Интересный выбор, — тягучий голос Рэми заставляет меня вздрогнуть и от неожиданности выпустить книгу из рук. Тяжелым хлопком она приземляется на пол, а я со страхом поворачиваюсь к Хозяину, наконец замечая его сидящим в кресле в углу комнаты. Признаться, если бы он не дал о себе знать, я вряд ли увидела бы его в царящем здесь полумраке. Сейчас же я пристально вглядываюсь в Рэми, в свою очередь изучающим меня. Он сидит в свойственной ему манере аристократической лености, правда, в этот раз разбавленной некой небрежностью, сквозящей в его полу-расстегнутой рубашке с закатанными по локоть рукавами, волосах, просто зачесанных назад, но не уложенных как обычно, босых ногах, закинутых одна на другую. Одна его рука лежит на подлокотнике, а другой он держит стакан с напитком, наверняка алкогольным и крепким. — Я испугал тебя? — Д-да, немного, — неловко переминаюсь с ноги на ногу, сцепляя пальцы и не зная куда деться от Рэми, продолжающего смотреть на меня странно пристальным взглядом. — Мне был интересен твой выбор. Так почему именно "Комедия"? — он говорит это, ставя стакан на стол и медленно поднимаясь на ноги. И с каждым его шагом мое сердце все быстрее бьется о ребра, потому что даже спустя столько времени я не могу забыть его истинного лица. — Н-не знаю. Если честно, я не читала ее, — пожимаю плечами, наконец нагибаясь и поднимая уроненную книгу. Не знаю, что делать дальше, поэтому тупо стою на месте, пока Рэми подходит совсем близко и, будто случайно касаясь моих пальцев, забирает ее. И в момент, когда он опускает глаза, чтобы посмотреть на обложку, я могу тайком рассмотреть его и заметить некие перемены. Быть может, это связано с отросшей щетиной на обычно гладко выбритом подбородке, быть может, в непонятной усталости, заметной во всем его облике. Боюсь, в этом мы похожи. Я наблюдаю за тем, как трепещут его ресницы, отбрасывая тени на скулы, и не успеваю отвести взгляд, когда он поднимает глаза и сталкивается с моим любопытством, смешанным с настороженностью. — Довольно интересное видение загробного мира, построенное на аллегории. Не был знаком с ним лично, но, судя по написанному, у Данте была неплохая фантазия. Разложить Ад и Рай по полочкам, вернее по кругам. Например, Ад — от первого до девятого, в зависимости от тяжести греха. И если все же ты захочешь прочесть ее, то обрати внимание на девятый круг Ада. — И что там? — я представляю себе безжалостных убийц и насильников, истребляющих целые народы. Они терпят невыносимые муки и молят о прощении, пытаясь стереть со своих рук кровь, но Рэми с легкостью разбивает мои представления, поясняя: — Обманувшие доверившихся — самые страшные грешники, Джил. Предатели, лицемеры... — он снижает голос до шепота, будто пытаясь донести до меня скрытый смысл, и незаметно делает шаг ближе, отдавая книгу и склоняя голову чуть вбок. И в то время как я разворачиваюсь, желая поставить книгу на место, а на самом деле просто прячась от него в иллюзии занятости, он продолжает: — Таким образом, Джиллиан, чем материальнее грех, тем он простительнее, потому что причиняющий боль не скрывает своих тайных умыслов — он реализует их в насилии, не пряча свои мотивы за маской добродетели. Я поднимаю руки, чтобы втолкнуть книгу в ряд, и испуганно затихаю, чувствуя дыхание Господина, коснувшееся моих волос. Он подходит так близко, что мне приходится вжаться в шкаф, дабы избежать близости. Напрасно, его рука ложится поверх моей, и Рэми слегка нажимает на нее, помогая вернуть все на место. Делаю судорожный вдох, когда его ладонь ласкающе двигается вниз, по запястью, затем предплечью. Мурашки по коже. — Если бы я попал в его Ад, то девятый круг стал бы моим пристанищем, ma petite, — он выдыхает эти слова мне на ухо, и я закрываю глаза, силясь не застонать, когда его язык очерчивает ушную раковину, и прохладные губы обхватывают мочку уха. Одной рукой он обнимает меня за талию и прижимает к себе, заставляя пошатнуться, но тут же найти опору в его сильном теле. — Почему?.. — с трудом произношу это, постепенно теряясь в его ласках и тут же презирая себя за это, ведь он сделал мне больно, очень больно, и эта боль до сих пор отдается в плече, которое сейчас он осыпает поцелуями. — Потому что я предал доверившегося мне, не защитил, не уберег. Я виноват. Его признание так неожиданно, что я резко напрягаюсь, проводя параллель с его словами об Адель и о том, что она последняя, кто видел ту девушку. Но его пальцы, Боже, его пальцы с такой легкостью отвлекают меня от серьезного разговора, что я не могу здраво мыслить и уж тем более собрать детали пазла. Они скользят по внешней стороне бедра, постепенно задирая платье и поднимаясь к тазовой косточке, прикрытой полоской трусиков. Рэми цепляет ткань указательным пальцем и пробирается ниже, по пути лаская низ живота и не торопясь прикоснуться ко мне там. Мучает, зная, что я томлюсь от нарастающего возбуждения. — Повернись ко мне, Джиллиан, — он шепчет это в мой затылок и ненавязчиво разворачивает, вдруг становясь серьезным и слишком пристально рассматривая меня. Его взгляд останавливается на моих приоткрытых от тяжелого дыхания губах, и Господин подозрительно прищуривает глаза. — Что это? — наверняка имея в виду губную помаду, спрашивает он. — Помада. — Я вижу. Чтобы больше я ее не видел, если тебе нужна косметика, скажи, — он произносит это твердым поучающим голосом, захватывая край своей рубашки и обхватывая мой подбородок ладонью. Его прикосновения лишены нежности, когда он тщательно стирает помаду и водит тканью туда-сюда до тех пор, пока мои губы не начинает жечь от такой откровенной грубости. Лишь когда он прекращает свои манипуляции я позволяю себе поднять до этого опущенный взгляд и облизнуть истерзанные его недовольством губы. — Она убила ее? Адель? — сумасшедшая! Зачем я спрашиваю это? Ведь, вполне возможно, мое любопытство может его разозлить. Но на удивление Хозяин не проявляет раздражения, скорее становится задумчивым и отрешенным, словно возвращаясь в прошлое и переживая неприятные ему моменты вновь. Впервые вижу его таким и, если честно, привычное равнодушие идет ему куда больше. — Моя маленькая девочка, ты такая доверчивая, что тебе трудно поверить в это, не так ли? — он резко скидывает с себя меланхолию и подается вперед, почти впечатывая меня в стеллаж за спиной. Прижимается своим лбом к моему, и я отчетливо чувствую запах алкоголя, смешавшегося с ароматом горького парфюма. — Но если я попаду в девятый круг Ада, то поверь, Адель ждет то же самое. Он не дает мне задать наводящий вопрос, с тихим рычанием целуя меня. Так неистово напористо, что я не успеваю ответить, как его язык проникает внутрь, и сам Рэми еще сильнее сжимает меня, по неосторожности вдавливая в полки и вызывая у меня внезапный приступ боли, когда раненое плечо впечатывается в деревянную грань Не могу скрыть напряжение и, упираясь в его грудь ладонями, рефлекторно сопротивляюсь, желая избавить себя от этой агонии. Видимо, он понимает свою ошибку, потому что тут же отстраняется и, тяжело дыша, смотрит в мое побледневшее лицо. Его грудь ходит ходуном, глаза чернеют еще больше, пока он смотрит на меня, вызывая двоякие чувства, потому что я не знаю, признак ли это наступающей ярости или же свидетельство сильного возбуждения. — Плечо, — я словно оправдываюсь, поводя больным плечом и с замирающим сердцем наблюдая за Рэми, который понимающе кивает и, проводя ладонью по лицу, громко выдыхает. — Дай мне руку, Джил, — он протягивает мне ладонь и, как только я доверчиво вкладываю в нее пальцы, крепко обхватывает их, пятясь назад и постепенно подводя меня к столу. Не понимаю ход его мыслей, когда он одним движением смахивает со стола лежащие на нем бумаги и выпрямляется, разворачивая меня к себе спиной. — Нагнись, — он касается моей спины, мягко надавливая и заставляя лечь корпусом на стол. Ощущаю предательское возбуждение от новизны позы и места, ведь мой первый раз был в постели, в классической позе. Сейчас же, только представив, что он будет входить меня сзади, я начинаю учащенно дышать и сама чуть развожу ноги, когда он поднимает подол платья и, пристраиваясь сзади, гладит мои ягодицы. Мне приятно ощущать его возбуждение и знать, что его причиной стала я. Не Адель, не та девушка, не кто-то другой, а именно я — безумная в каком-то смысле, потому что Хозяин прав, стоит проявить ко мне хоть каплю участия и одарить лаской, как я тут же теряю голову. Но сейчас я не хочу об этом думать, чувствовать стыд за свое поведение, сейчас я хочу использовать этот момент по полной и насладиться тем, что дает мне Рэми. Цепляюсь за край стола, сжимая его сильно-сильно, и прогибаюсь в пояснице, когда он запускает ладонь под трусики и прикасается к моей влажной плоти, поглаживая ее и лаская. Обводит вход во влагалище и соскальзывает на клитор. Раз за разом, вновь и вновь. Господи, я готова сама снять с себя белье, расстегнуть его ширинку и спустить его брюки, чтобы наконец ощутить в себе. Не могу молчать, поэтому, прижимаясь щекой к прохладной поверхности, стону, двигаясь в такт пальцам и разводя ноги шире. Наверное, я напоминаю сейчас последнюю развратницу, скулящую от ласк, но не могу иначе, и если закрыть глаза, может, не будет так стыдно? — Tu est charmante dans ta perversité, ma fille,* — он говорит это, склоняясь над моим ухом и прижимая весом своего тела, а его пальцы продолжают ласкать, вызывая дрожь в ногах и пульсацию внутри. Еще немного, и эта пытка выльется в оргазм. Наверное, Господин чувствует это, потому что прекращает касаться меня там, чем вызывает недовольный стон. — Тшш, моя маленькая. Прикрываю глаза от разочарования и ощущаю на губах его пальцы, которые только что ласкали меня. Они чуть солоноватые от смазки, они скользят по моим губам и проникают в рот, в то время как Рэми справляется с ширинкой и, наконец, входит в меня как и в первый раз осторожно-плавным толчком. Хочется думать, что он заботится о моих ощущениях, а не наслаждается моментом победы, хочется верить, что ему важно мое удовольствие, которое я не могу скрыть. Да и есть ли смысл, если собственное тело предает меня, буквально плавясь в его руках. Он двигается сначала медленно и аккуратно, обхватывая меня за ягодицы и насаживая на свой член, а потом наращивает темп, становясь все более нетерпеливым. Мне нравится некая грубость в нем, когда он, внезапно остановившись, наваливается сверху и, переведя дыхание, шепчет: — Внутри ты такая горячая, Джил, — проводит языком по моей раскрасневшейся скуле и, намотав волосы на кулак, дергает на себя, заставляя меня выгнуться и опереться о локти. Сейчас он глубоко во мне, не двигается, наполняет, дает время прочувствовать его размеры и насладиться его близостью. Я дрожу от напряжения. Резкий толчок, кажущийся грубым на фоне плавных движений до этого. Еще один, сорвавший с моих губ томный стон. Еще... еще... еще... Задыхаюсь от ярких ощущений и сжимаю кулаки, подаваясь навстречу и удивляясь многогранности Господина. Он может быть приторно нежным, но уже через секунду показывать свою силу через возбуждающую грубость, которая толкает меня к краю и выливается в сильный оргазм. Не могу сдержать протяжного стона и, дрожа, закрываю глаза, чтобы прийти в себя. Господин до сих пор держит меня за волосы, продолжая вколачиваться. Я слышу удары от соприкосновения моих ягодиц с его пахом, слышу его тяжелое дыхание и знаю, что осталось совсем немного. — Моя девочка... — выдыхает он, проникая в меня заключительным толчком и застывая. Наконец отпускает, позволяя лечь на стол грудью, и, прежде чем выскользнуть, оставляет влажный поцелуй на скуле. — Мне нравится искренность твоих эмоций, Джил. Ты не скрываешь, что тебе хорошо со мной, хоть и стыдишься этого. Я научу тебя не стыдиться своих желаний. Я научу тебя многому, если ты будешь прислушиваться ко мне. Его голос уже спокойный, дыхание в норме, а я едва стою на дрожащих ногах, возвращая белье на место и поправляя платье. Оборачиваюсь лишь тогда, когда слышу звук застегиваемой ширинки и щелкнувшей пряжки ремня, и натыкаюсь на проникновенный взгляд Господина, словно ожидающего моего согласия. Поджимаю губы и покорно киваю, после чего Рэми лениво подходит к столу с выпивкой и наливает выпить. — Зная твой не совсем удачный опыт с алкоголем, выпить не предлагаю, — его тон иронично насмешливый, и сам он словно стал другим, более мягким со мной, не отчужденным и недоступным Хозяином, а понимающим и близким любовником. Все чушь, конечно, ведь каким бы не был его настрой после секса, он остается моим Господином, о чем я всегда должна помнить. — Вы правы, несомненно. — Почему чтение? — Что? — не понимаю его вопроса и хмурюсь, все не находя смелости сделать хоть шаг от стола. Рэми же наоборот, расслаблен, мне даже кажется, что былая меланхолия и усталость заменились на что-то более живое, похожее на довольство и сытость, словно секс со мной помог ему отвлечься. — Я редко встречаю девушек из колонии, так сильно любящих чтение. Скорее, ты первая, кто по-настоящему заинтересовался моей библиотекой, — он встает ко мне в пол-оборота и выжидающе смотрит, а я не могу не зацепиться за его слова про девушек из колонии. Все же любопытно, сколько их было до меня. Любопытно и страшно, потому что сейчас-то их нет, быть может, даже в живых. — Здесь нечем заняться, и моя мама — она учитель литературы, поэтому любовь к чтению у меня в крови, — неловко пожимаю плечами, надеясь, что он перестанет меня расспрашивать, но вместо этого он показывает пальцем на кресло, молча приказывая сесть. Я послушно усаживаюсь, натягивая на колени подол платья и от волнения начиная мерзнуть. — А отец? — Разве этой информации не было в деле? — Я хочу услышать это от тебя, Джиллиан, а не от сухих букв. — Отец погиб на шахте три года назад. Он... я до сих пор помню взгляд матери, когда пришло известие о его гибели. Знаете, будто она не могла поверить, будто все осталось по-прежнему, а это лишь нелепая ошибка, чья-то злая шутка. И в то время как я плакала, спрятавшись у себя в комнате, она продолжала заниматься домашними делами и торопилась приготовить ужин. К семи — ко времени, когда по обыкновению приходил папа. Я так боялась, до ужаса боялась, что она сошла с ума, ведь когда я вышла к ужину, на столе стояло четыре тарелки. Мама продолжала ждать, и мы вместе с ней, хотя часы перевалили за девять, и Айрин пора было ложиться в постель. А мама все ждала и ждала, виновато улыбалась и все время смотрела на часы. Ужин остыл, и Айрин уснула прямо в детском стульчике, и вот тогда к ней пришло осознание, осознание того, что он не вернется, никогда. Наверное, именно в тот момент в ее взгляде поселилась грусть, как и в ее улыбке, как и в ее сердце. Наверное, именно тогда она наполовину умерла, — я опускаю голову, рассматривая свои руки и ругая себя за излишнюю откровенность. Зачем я вообще начала это рассказывать и загружать Господина подробностями своей жизни? — А ты? — Рэми задает вопрос и сам встает напротив, чуть присаживаясь на стол и ожидая ответа. — А я, я возненавидела его, была так зла, что порвала его фотографию, вставленную в раму зеркала. А потом со слезами на глазах клеила все кусочки, понимая, что это неправильно — злиться на него, ведь он бы нас никогда не бросил, не оставил, и он не виноват, что оказался слабее смерти. — Потери в жизни неизбежны, Джил, к этому можно привыкнуть. — А вы привыкли? — я поднимаю на него грустный от разбуженных воспоминаний взгляд, и Хозяин безразлично кривит губы, не проявляя ни капли эмоций. — Вполне. — Именно поэтому вы запретили мне пользоваться этой помадой? — А ты настойчива в желании докопаться до истины, — он ухмыляется, ставя стакан на стол и направляясь ко мне. Нависает, опираясь обеими руками о подлокотники кресла и вынуждая меня откинуться на спинку. Довольно нагло смотрю в его глаза, а сама задыхаюсь от страха, понимая, что опять задела запретную тему. — Дело не в том, что Элия умерла, хотя стоит признать, она устраивала меня во всем, особенно в своей маниакальной преданности мне, а в том, что она полностью доверялась мне, даже не подозревая, что я не оправдаю ее ожиданий. И я не оправдал, позволив Адель убить ее, правда, в свое оправдание скажу: я не думал, что Адель зайдет так далеко. Она любит играть, но не убивать. Как видишь, я ошибся, — Рэми равнодушно пожимает плечами, но я все равно замечаю тень затаенной злости на его лице. Злости не на меня, не на Адель — на себя. — Это тоже самое, что приручить щенка, который привязан к тебе всем сердцем и впоследствии готов отдать за тебя жизнь, а потом самолично отдать его на растерзание. И если ты помнишь взгляд матери, когда она узнала о смерти отца, то я помню взгляд Элии перед тем как Адель разорвала ей горло. Она тоже не могла поверить, что это происходит с ней, с нами. Не жалость, не привязанность — вина — вот, что гложет его. — Вы простили Адель? После того, что она сделала? — Нашу природу не изменить, Джиллиан. В конце концов, смерть Элии это не причина разрывать многовековую связь, — Рэми резко замолкает, будто понимая, что сказал лишнее, и стремительно выпрямляется, смотря на меня сверху вниз. — Вечер откровений окончен, ты можешь идти. Отворачивается, вновь подходя к столу, а я не испытываю его терпение и почти бегом покидаю библиотеку, совершенно забыв то, зачем приходила. Только в голове оживает предательская мысль, что причиной разрыва многовековой связи стала я. Почему?..