Теряя себя

Я почти ненавижу осень — она вспыхивает яркими красками, бьет буйством цвета, а потом заменяется на мрачную серость и убивает все живое, превращаясь в безжизненную картину. От нее веет холодом и сыростью, она ввергает в уныние и возрождает пессимистичные мысли, она приносит разочарование и перемены, которых я ужасно боюсь, но, как не стараюсь, не могу избежать. Они настигают меня внезапно: смертью Юджина и новым домом, в который привез меня Леви на следующий же день после убийства, ужасного бесчеловечного убийства, до сих пор вызывающего недоумение. Ведь буквально накануне Юджин заходил в мою комнату, разговаривал со мной и сидел рядом-рядом, так, что я чувствовала его аромат. Он был живым, уставшим и близким. Сейчас же он превратился в воспоминание — случайная жертва безжалостного убийцы. И мне искренне жаль его, несмотря на то, кем он был и чем занимался, так же, как жаль Хозяина, потерявшего быть может единственного друга. Если честно, за эту неделю я ни разу не видела Рэми и не слышала о нем, потому что присматривающий за мной Леви настолько же немногословен насколько и безэмоционален. Прекрасно помню его непроницаемое лицо, когда он, внезапно нарушив мое одиночество, появился в комнате и сухо сообщил, что мы уезжаем. Больше ни слова, ни объяснений, проницательный взгляд и резкие движения, будто бы произошло что-то из ряда вон выходящее. Лишь по столпотворению полицейских в холле я поняла, что действительно произошло — страшное, отвратительно уродливое и скрытое от моих глаз пропитавшимися кровью простынями. Юджин был распят. Посередине пустоты, в проклятой тишине, оставшейся после зачистки. Вот так просто, будто бы он не обладал силой, скоростью и ловкостью вампира, будто бы он и не был лучшим другом самого Дамиана Рэми, будто бы он и не дышал двенадцать часов назад. Жизнь слишком непредсказуема, чтобы верить в стабильность, строить планы, надеяться на будущее, может поэтому я с каким-то тихим послушанием, шокированная и растерянная, следовала за Леви, совершенно не зная, куда он меня везет, и откуда взялся острый кинжал, спрятанный в моей сумке. Но даже не это самое страшное, а то, что этот кинжал предназначен для Господина, ни для кого другого. Это будто въелось в меня, проникло глубоко в сознание и пустило корни, так, что теперь я не могу думать ни о чем другом, кроме как о смерти Рэми. Мне даже кажется, что я слышу чей-то шепот — он напоминает о смерти Элисон, Айрин, мамы, он рассказывает о свободе, которую я потеряла, он говорит о несовершенстве мира, проглотившем миллионы таких, как я. Он живет отдельно от меня, но тем не менее является частью меня, неотъемлемой и родной, одновременно пугающей и вызывающей непреодолимое желание последовать за ним. Просто взять кинжал и, усыпив бдительность Хозяина, избавиться от настырных слов, выкинуть их из головы и вновь стать прежней Джиллиан Холл — не убийцей, не палачом, а тихой девочкой из Изоляции. Господи, мне так страшно, потому что мысли об убийстве чуждые мне. Это не я, я не могу, не хочу никого убивать. — Не хочу... — тихо шепчу, встряхивая головой и, наконец, отвлекаясь от собственных терзаний. Непонимающе смотрю перед собой, пока не осознаю, где нахожусь — в том самом доме, куда привез меня Леви неделю назад. Он небольшой и уютный, с маленькой светлой кухней, отделенной от гостиной вытянутой столешницей; полированной лестницей, ведущей наверх, и чередой комнат, расположенных по обе стороны коридора. В одной из них я нашла свой кров, в одной из них я предаюсь омерзительным мыслям и со слезами на глазах продумываю план убийства, в одной из них я с замирающим сердцем жду приезда Хозяина, но тут же молю его не приходить, потому что я не смогу удержаться — этот шепот сильнее меня. — Что не хочешь? — Вздрагиваю, слыша голос Леви, вынырнувшего будто из ниоткуда, и молча наблюдаю за тем, как он неторопливо пересекает комнату и подходит ближе, испытующе вглядываясь в мое лицо. Становится откровенно неуютно, словно он сейчас сканирует мою душу и может с легкостью увидеть то, на что ему смотреть нельзя. — Не хочу оставаться здесь, — отвечаю первое, что приходит на ум, и опускаю глаза, думая о том, что Леви будто следит за мной. А ведь и правда, все это время, что мы находимся под одной крышей, он всегда оказывается рядом, и стоит мне обернуться, как я обязательно увижу его тень. — Ты следишь за мной? — спрашиваю как можно более равнодушным тоном, на самом деле не столько ожидая ответа, сколько желая разговорить его и хоть как-то отделаться от навязчивых мыслей. Если честно, я хочу забыть о них. Если честно, я предпочла бы умереть, чем замарать свои руки в крови. Но я не могу иначе. — Слежу. — Почему? — Потому что я не знаю, в кого ты превратилась за то время, что не была под моим присмотром, — он отвечает откровенно, нисколько не задумываясь о том, что может задеть меня, а я поджимаю губы, силясь не расплакаться, потому что я и сама не знаю, кем стала. Наступившую паузу наполняет шум непогоды и барабанящего по окнам дождя, и наш маленький дом гудит, когда сильные порывы ветра упираются в его стены и пытаются подчинить себе. Кажется, еще немного и он сложится как картонная коробка, а нас с Леви разбросает по разные стороны. По крайней мере, мне не пришлось бы терпеть тяжелого проницательного взгляда. — Знаешь, на самом деле мое место рядом с Хозяином, но мне приходится торчать здесь, пока где-то там, — Леви показывает пальцем на дверь, — ему угрожает опасность. Ты не прав, Леви, потому что там, за дверью, ему ничто не угрожает. Судорожно вдыхаю, переплетая пальцы и сжимая их сильно-сильно, чтобы душевная боль ушла и заменилась на физическую — пусть меня будет ломать, рвать на куски, перетирать в порошок, но неконтролируемое желание убить Господина исчезнет. Боже, просто пусть оно исчезнет. Разве я многого прошу? — Он ведь приедет? Я должна увидеть его. — Должна или хочешь? — подозрительным тоном спрашивает Леви, а я совершенно теряюсь, не зная, что ответить. Хочу, до ужаса просто, потому что по-настоящему соскучилась, несмотря на то, через что мне пришлось пройти на рабовладельческой площадке Юджина. Но ведь я справилась, а Рэми выгнал меня лишь потому, что хотел защитить, доверив тому, кого считал истинным другом. Во только Юджин... Юджин сам стал жертвой. Молча смотрю на Леви, ожидающего ответа, и пожимаю плечами, больше не желая продолжать разговор. Наверное, было бы проще рассказать про странный шепот в моей голове, но я не могу сформулировать мысли, постоянно ускользающие и будто прячущиеся от чужого внимания. Такое ощущение, что они предназначены только для меня, этакий коварный секрет, страшная тайна за семью печатями, которая откроется только тогда, когда сердце Господина умрет. Я схожу с ума, видимо. На улице усиливаются стоны ветра, а наш диалог с Леви заканчивается моей усталой улыбкой. — Хочу, — медленно встаю со стула и также медленно, не произнося больше ни слова, покидаю гостиную, чтобы спрятаться в своей комнате и вновь предаться ожиданиям. День, второй, третий — мне нужно набраться терпения и Рэми обязательно приедет. Как всегда идеально красивый, уверенно грациозный, он зайдет в мою комнату и медленно подойдет к кровати, на которой я лежу. Наверное, он проведет ладонью по моей щеке и, быть может, даже улыбнется, той тихой и едва заметной улыбкой, которую за время, проведенное с ним, я научилась различать. И, несмотря на то, кем он является, в нем несомненно есть что-то хорошее, уже привычное и родное, то, чего я отчаянно боюсь потерять. Придется.

***

Эта ночь воистину ужасна: ураган, начавшийся еще вечером, вынуждает меня проснуться и со страхом вслушаться в завывание ветра, от которого дрожат рамы и где-то внизу слышится жуткий стук, похожий на хлопанье окна или дверей, распахнутых непогодой. Я могла бы встать с постели и посмотреть, что случилось, но холодный пронизывающий до костей страх сковывает тело, и я, не моргая, вглядываюсь в темноту и молю Бога, чтобы этот проклятый шум прекратился. И он действительно прекращается, заменяясь на какую-то жуткую тишину, пропитывающую каждый уголок дома и съедающую вой ветра, вдруг замолчавшего и прекратившего стучать в окна дождевыми каплями. Теплое одеяло, в которое я вцепляюсь пальцами, перестает греть, и меня бьет крупная дрожь, когда после надрывного затишья внизу раздаются вполне живые и настоящие звуки. Мне даже кажется, что я различаю шаги, неторопливые, тихие, постепенно приближающиеся к лестнице. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом, и мое бешено стучащее сердце, гулким эхом отдающее в висках. Голова шумит оттого, с какой силой оно начинает гонять кровь, и я в мгновение оттаиваю, чувствуя, как между лопаток стекает капелька пота. Время растягивается в бесконечность и будто зависает по мере того, как шаги приближаются к моей комнате и кто-то, столь же неторопливо и медленно, поворачивает ручку двери. Натягиваю одеяло на голову и уже из-под него наблюдаю, как в спальню заходит высокая фигура, в которой я узнаю Хозяина. Облегченно выдыхаю и, резко скидывая с себя одеяло, сажусь на кровати. Мне хочется кинуться на него и обнять, но что-то неприятно напряженное читается в его движениях, когда он включает ночник и, пока я привыкаю к приглушенному свету после абсолютной тьмы, опускается в кресло. Его волосы сырые, как и одежда, и на лице сохранились капельки дождя, которые он смахивает, проводя по нему ладонью. Делаю глубокий вдох, наконец чувствуя знакомый аромат, и не произношу ни слова, просто потому, что не знаю с чего начать. Слишком неприступным он выглядит, чтобы я могла подойти и прикоснуться к нему. — Сегодня на редкость отвратительная погода, — шепчет он, до сих пор не смотря на меня и вглядываясь куда-то в пустоту перед собой. — Последний раз такой сентябрь был шестьдесят три года назад. Отлично помню его, потому что в середине сентября вспыхнуло восстание в одной из колоний, — Рэми устраивается поудобнее, снимая промокший пиджак и вытягивая ноги. Он заворачивает рукава рубашки до локтя и освобождается от галстука, тут же расстегивая пару пуговиц. От него веет усталостью и тихой грустью, наверняка по тому, кого уже не вернуть. У Господина так мало друзей, а теперь еще меньше. — Люди удивительные создания — вы так отчаянно верите в свободу, что готовы стать пешками в любой игре, — наконец, Господин переводит на меня проникновенный взгляд и смотрит пристально-пристально, будто изучая каждую мою черту. Его голос становится глуше и ниже, когда он, обхватив длинными пальцами подлокотники, продолжает: — Знаешь, почему ты здесь, Джилллиан? Мотаю головой, прикусывая губу и с настороженностью вглядываясь в его глаза, а Рэми ухмыляется, выдерживая паузу и будто собираясь с мыслями. — Я помню тебя в тот день. Маленькая и потерянная, ты обнимала себя за плечи, чтобы скрыть свою наготу, и смотрела на нас, находящихся за стеклом, не со страхом, нет, скорее с непониманием. Ты будто не могла поверить, что такое возможно, что в этом мире есть что-то страшное и жестокое; что есть люди, которые не видят в тебе человека, лишь удовольствие, которое ты можешь принести, неважно своим телом или же страданиями, через которые ты пройдешь. Могу поспорить, для тебя это было неожиданностью, правда? — даже несмотря на то, что ты уже видела в своей жизни. Моя маленькая наивная девочка, то, что я увидел в твоих глазах... заставило меня сделать выбор. Я не хотел, чтобы кто-то другой сломил тебя, не хотел, чтобы ты столкнулась с тем, с чем не могла бы справиться, потому что в твоих глазах плескалась отчаянная вера — вера в то, что даже несмотря на этот ужасный мир, в нем есть место для добра. Такое ощущение, что ты отвергала зло как само понятие. Какая ирония — ведь ты попала в руки чистого его проявления, — Рэми вновь ухмыляется, а я думаю о том, что он ошибается, потому что он не такой, потому что его сердце не покрылось толстой коркой жестокости и ему знакомо милосердие. Разве его поступки не доказательство этому? Одергиваю себя, вдруг вспоминая события своей жизни: Изоляция, смерть родных, Хелен и Аруша, сырой подвал, зачистка в корпусах Юджина — это итог решений Рэми, никого больше. Могу поспорить, он до сих пор не гнушается убивать и собственными руками линчует замешанных в восстании. Тогда почему я не испытываю к нему ненависти? И раз я ее не испытываю, то почему хочу убить? У меня даже пальцы немеют, когда голос в голове вновь начинает шептать, шептать о том, что смерть Хозяина есть цель моей никчемной и жалкой жизни. — Хочешь знать, что случилось с восставшими в той Колонии? — Вновь мотаю головой, не желая слушать его откровения, а Рэми как ни в чем не бывало продолжает: — Вернее с самой Колонией, потому что ее не стало. Я уничтожил всех, кто пошел против власти, оставив только детей. Яркий пример истории — Хелен, она была одним из них. — Зачем вы рассказываете это? — Потому что ты должна знать, кем я был. Когда-то давно я обвинил одного человека в излишней жестокости, но, если подумать, то я ничем от него не отличался. — А сейчас? Какой вы сейчас? Ведь вы жалеете людей, я знаю. Я видела это. — Скорее не жалость, а расчетливость. Ты веришь в то, во что хочешь верить, и видишь то, что я позволяю тебе видеть. Неправда. Все его слова — ложь, и чтобы он не говорил, я не хочу открывать глаза. И пусть сейчас я выгляжу наивной дурой, но мне сложно разуверовать в его человечность. Осторожно поднимаюсь с кровати и под его пристальным взглядом подхожу к нему. На мне лишь простые хлопковые трусики и короткая майка, но я не тороплюсь накинуть халат, потому что внимание Хозяина кажется мне естественным, настоящим, родным. Он подтягивает мешающее мне ноги и позволяет сесть к нему на колени, чтобы уже в следующую секунду, положив голову на его плечо, уткнуться в пахнущую приятным парфюмом шею. Его объятия — самое надежное место на земле, и я обреченно улыбаюсь, потому что совсем скоро мне придется лишиться их. Горечь скапливается где-то в горле и дыхание перехватывает от подступивших слез, готовых разразиться истерикой. Я должна быть сильной, Господи. — Вы можете обмануть мои глаза, но только не сердце, — шепчу, едва слышно, в то время как Рэми с приторной нежностью берет меня за запястье и, приблизив его к лицу, глубоко вдыхает. Его острые клыки вспарывают кожу, и я непроизвольно напрягаюсь, когда он вонзает их глубоко в мышцы, наверняка желая показать то, кем по-настоящему он является. Плевать, я уже смирилась с его природой. — Я хочу знать... вы говорили: Юджин знает, что со мной делать в случае вашей смерти. Что бы со мной стало? — При упоминании о Юджине Хозяин замирает, и кровь, текущая из раны, беспрепятственно капает вниз, на его грудь, пропитывая и без того влажную рубашку. Вижу, как напрягаются его скулы, и уже жалею, что подняла эту тему. — Ты должна была стать свободной. Замираю тоже, боясь развеять наваждение, и зажмуриваю глаза. Крепко-крепко. Потому что все это сон: Хозяин, я на его коленях и слова про свободу. Ведь этого не может быть, ведь обратного пути не бывает. И будто читая мои мысли, Господин продолжает: — Ты не могла бы вернуться в Колонию, но у тебя бы был выбор, где обрести новый дом: здесь или в Венсене. Разве ты не этого хотела, ma fille? Я чуть ли не плачу, в полной мере осознавая цену своей свободы, и выпрямляюсь, заглядывая в лицо Рэми: бледное, с едва заметной щетиной на подбородке и линии челюсти, с еще окровавленными губами, которые он не торопится облизнуть. Обвожу мужественные черты кончиками пальцев и впитываю в себя его образ, особенно заостряя внимание на его глазах, черных, поражающих своим демоническим блеском и глубиной, и сейчас мне кажется, что в них сосредоточен весь мир, который вскоре перестанет существовать. Он следит за мной, пока я пристально рассматриваю его, не шевелится даже тогда, когда я склоняюсь ближе и провожу языком по его губам, пробуя свою кровь на вкус. У него губы холодные. — Как вы говорили раньше: свобода относительное понятие, и я бы не стала свободной, потому что не только вы взяли меня в заложники, — имея в виду болезнь, отвечаю я. Становится невыносимо грустно, и воздух тяжелеет от витающей вокруг нас обреченности, безысходности и тоски. На самом деле мы оба ходим по грани, с каждым вдохом приближаясь к смерти. Наша история до смешного короткая. Жалкий год, перевернувший жизни. — Всегда есть шанс, ma petite, — Господин говорит это тихим голосом, так, что я едва слышу, а потом обхватывает ладонями мой затылок и ласкает линию роста волос на шее, даря некое успокоение и концентрируясь взглядом на моих губах. — Значит, он есть и у вас? — Конечно, я не собираюсь проигрывать. Я найду его, даже если для этого мне придется перерыть весь мир. — Юджин... его мог убить Вацлав, потому что между ними произошла ссора и он угрожал ему. Я была свидетелем этого. — Вряд ли. Вацлав предпочитает более радикальные методы и не будет кружить вокруг да около. Более того, тот, кто это делает, умело заметает следы, в его убийствах есть некая неторопливость, жестокость, рожденная из любви к смерти, он не просто убивает, он наслаждается каждой секундой власти над чьей-то жизнью. Он словно играет со мной, чувствуя себя равным мне. Ни один из Членов Совета не подходит под портрет подозреваемого, и это самое удивительное. В какой-то момент я даже подумал, что меня преследуют тени прошлого, но эта теория попросту безумна. — В любом безумии есть доля правды. — Мертвые не воскресают. — Как вы стали вампиром? Разве вам не пришлось пройти через смерть, чтобы обрести вечность? — Его пальцы перестают ласкать меня, и Рэми внимательно смотрит в мои глаза, будто обдумывая слова и действительно находя в них здравую мысль. — Это невозможно, моя маленькая, только не тогда, когда видел смерть собственными глазами, — знаю, кого он имеет в виду, и только собираюсь спросить про Виктора, как он отвлекает от разговора поцелуем, непривычно трепетным, нежным, мягким. Он будто успокаивает меня, обволакивая лаской, а потом возвращается к запястью, опять прокусывая ранки, практически переставшие кровоточить. Мне больно, и я пытаюсь отдернуть руку, но Рэми еще сильнее сжимает запястье, не позволяя отстраниться. Перестаю сопротивляться и, практически сонная, практически уставшая, возвращаюсь в прежнее положение — кладу голову на его плечо и доверчиво расслабляюсь. Он не переступит грань и не даст мне упасть, он знает, когда нужно остановиться.

***

Мне снится странный сон, в нем я и беспросветная тьма, опутавшая меня. Она не вызывает страха или волнения, и я чувствую себя в полной безопасности, пока босых ног не касается холодный воздух и странный ветер не начинает шуметь где-то в густоте мрака. Он набирает обороты, постепенно превращаясь в шепот, и что-то чужое и ядовитое подкрадывается все ближе и ближе, обдавая кожу обжигающим холодом. Я оборачиваюсь вокруг, желая найти выход, и протягиваю руки, с ужасом замечая кровь на них. Сначала только на кончиках пальцев, потом на ладонях, запястьях, она поднимается выше и, капая с рук, марает белоснежное платье, превращая его в заляпанное красным полотно. А шепот становится все громче, он оглушает, и я ясно различаю единственное слово "убей". Убей, убей, убей... — Убей, — выдыхаю, резко распахивая глаза и не сразу осознавая, где нахожусь: во сне или в реальности. Лишь полумрак возрождающегося утреннего света обрисовывает силуэты моей спальни, и я поворачиваю голову в сторону, надеясь увидеть Рэми и тут же натыкаясь на его профиль. Он лежит рядом со мной, в брюках и все в той же окровавленной рубашке, и стоит мне пошевелить пальцами, как я смогу прикоснуться к его руке, но я не двигаюсь, боясь потревожить его сон и упустить шанс. Шанс убить его, ведь пока я этого не сделаю, шепот не прекратится и не даст мне покоя. Я ненавижу его, всем сердцем, но ничего не могу поделать, четко следуя поставленной цели. Убить-убить-убить. Прокручиваю это в голове, внимательно разглядывая спящего Господина и прикусывая губы до крови. Во рту появляется привкус металла, и я открываю рот в немом крике, потому что отчаяние наступает внезапно, просто накатывает волной и заполняет сердце, разрывая его на части. Я борюсь. Борюсь с собой, вжимаясь затылком в подушку и зажмуривая глаза, словно это поможет мне избавиться от проклятого голоса, призывающего поторопиться. Господи, я не хочу, Рэми не заслуживает смерти, даже несмотря на то, что он сделал, и уж тем более не от моей руки. Могу ли я стать палачом, когда сердце обливается кровью от одной лишь мысли потерять его? Могу, оказывается, потому что я слабее шепота, потому что он берет надо мной контроль и вынуждает меня медленно-медленно запустить руку под матрац, где все это время был спрятан смертельный для Хозяина клинок. Он ждал его. Наверное, это просто, воспользоваться моментом и ввести его в сердце, но, как только холодный металл оказывается в руке, я словно каменею, поворачиваясь на бок и мечтая, чтобы Хозяин услышал мои крики — крики, что оседают на губах немым шепотом, призывая его открыть глаза и остановить меня. Ну же, черт побери, откройте глаза, прошу. Но Господин не двигается, даже ресницы его не трепещут, и лишь глубокое спокойное дыхание указывает на то, что он вообще жив. Осторожно приподнимаюсь на локте и вглядываюсь в его умиротворенное красивое лицо. Он говорил, что его смерть принесет мне свободу, но сейчас, почти нависая над ним и чувствуя его близость каждой клеточкой тела, я отдала бы все на свете, чтобы он жил. Жил назло всем, и даже этому настырному шепоту. Его лицо расплывается перед глазами, когда я задерживаю дыхание, наполняя легкие воздухом, и, уже не сдерживая слез, встаю на колени. Проснитесь, я умоляю. Моя рука, перевязанная галстуком, болит, и я сжимаю рукоять кинжала двумя руками, чтобы сила удара смогла пробить грудную клетку Господина. Проснитесь, я умоляю, потому что та, кому вы полностью доверяете, сдалась, хоть вы и верили в ее силу. Поднимаю кинжал вверх, и вновь кричу: в никуда, не нарушая болезненной тишины, просто открывая губы и не произнося ни звука. Боль внутри меня концентрируется, густеет, а потом выливается в отчаянный рык, когда я, собравшись с силами, опускаю кинжал, который входит на удивление легко. Вселенная зависает, отражается в распахнутых от неожиданности глазах Рэми, в которых я успеваю заметить непонимание. То самое, что когда-то плескалось и в моих глазах тоже. Он, с кинжалом в груди, парализованный болью, не может поверить, что его наложница, его игрушка предала его и что это вообще случилось с нами. Случилось, поэтому я кричу, громко, захлебываясь в рыданиях и протягивая к нему руки, потому что кто-то сильный и яростный обхватывает меня сзади и отбрасывает прочь, лишая возможности обнять Господина, разделить с ним боль и вымолить прощение. И пока я пытаюсь уцепиться за реальность, находясь в полуобморочном состоянии, шепот в голове затихает, проваливается в бездну, а потом и вовсе исчезает, оставляя после себя горький привкус победы — теперь я свободна, и он не властен надо мной. Цена уплачена.