Жертва

      Анна умеет делать многие вещи долго: долго молчать, долго находиться в одном положении и не дышать, долго думать, долго терпеть, долго ждать и долго смотреть. Она может делать это великое множество постоянно и одновременно. Например, стоя около храма зимой с толпой шумных и отвратительных человеческих свиней, с проклятым чтением чужих мыслей, с беспощадно слезящимися от холода глазами, с лёгким колючим платком на плечах, который совсем не согревает. С огромным и неприятным «с» и без маленького и уютного Йо.       Анна как прекрасная каменная статуя, до рези всматривающаяся в горизонт, светлая и холодная, причём и светлая, и холодная во всех существующих значениях. Светлая — потому что в золотых волосах неловко теряется снежный бисер, потому что полчаса назад она сидела в снегу и в тысяче восьмидесятый раз твёрдо произносила призыв к упокоению очередной заблудшей на Осорезан души, потому что карамель глаз от отражённых огней свеч и скапливающейся влаги плавится мягкими бликами, потому что здесь ещё нет ни одного демона, хотя вокруг, чёрт возьми, тучи мерзких и ужасных людей, которые не только своими грязными ртами создают гомон, но и своими смрадными мыслишками.       Холодная Анна и душевно — ибо, святые духи, человечье мясо повсюду, оно снуёт к храму и от него, поправляет кожу на животной роже и ткань, прикрывающую грешное тело, испытывает терпение Анны своими пошлыми и ужасающе отупелыми внутренними монологами, и ей нужно быть холодной, чтобы не убить их всех прямо здесь, у тории*, беспощадно и с удовольствием; и морально — ибо морали в ней воспитывает Кино, а Кино тот ещё бич судьбы, тот ещё кнут нравственности и тот ещё скупой сухой пряник добра; и физически — ибо деревянные гэта уже хорошенько промёрзли и, кажется, примёрзли тоже неплохо, а поверх кимоно один лишь тёмный колючий платок.       Собственно, нечего выпендриваться, сама хороша. Но хочется, хочется понравиться, хочется видеть этот полный благоговения взгляд, и желваки на белом лице Анны напряжены так, что, кажется, слышен скрип зубов.       От ног толпы хрустят редкие клочки снега? Это только иллюзия. Это совсем не снег. Это Анна сжимает зубы и прикусывает язык и щёки изнутри. Ради Йо стоит терпеть.       Это как раз тот самый момент, когда у Анны есть цель, а сама Анна очень умелая и упрямая: она долго молчит, хотя кровь, пульсируя, бьёт ей в виски и в яростно прокушенную кожу рта. Она долго стоит перед храмом лицом в пустое темнеющее оранжевое небо с розовыми разводами облаков и спиной в обледеневшую красную колонну, вокруг которой уничижающие одним своим существованием массы визгливых и радостных мещан.       Кстати, дышит она через раз, потому что с каждым новым вдохом в её мозг просачивается чужое беглое «куда деть это хреново тело, когда уже всю округу этими должниками пересеял», «эта цыпа ничего так, если не будет сопротивляться», «когда всё наследство станет моим, спляшу на бабкиных костях румбу», «хоть бы не залететь» и всё в подобном ключе.       Каждый звук каждого слова каждую миллисекунду отдаёт гнилостной вонью на стенках лёгких, и в эти минуты Анна готова не дышать никогда, лишь бы избавиться от этого.       Спасаясь от настойчивого желания устроить резню на скотобойне, Анна усиленно думает о Йо, вычленяя из его милого образа отдельные черты и жадно любуясь ими. Она отлично помнит, как добродушно и устало искрятся карие глаза, в которых мирно, как в камине, светит внутренний огонь. У него собираются все, кому ни лень, и она тоже, прямо в первых рядах, ближе всех. Итако проворачивает в памяти и то, как улыбка трогает его губы, и их каждое поэтапное мгновенное движение, словно фотографией врезанное в память, и то, какими узлами спутаны волосы около его висков из-за съезжания массивных наушников, которые он без особых церемоний поправляет, и сколько градусов описывает его ладонь, когда он примирительно машет руками перед Анной и пытается оправдаться за неловкие для неё и смущающие для него мысли, и как быстро он встаёт из-за стола, и с какой ноги начинает идти и как повёрнута его ступня, и какой ритм у его сердца во время сна и бодрствования, и как дрогнет его спина, если он недоволен, но не хочет это показать, и как разглаживается смуглая кожа на его лбу, когда он умиротворён или устал…       Анна копит в сознании любую пылинку, упавшую на плечо Йо, каждую секунду, которую он дышит и существует в радиусе её восприятия, каждый след его стопы.       Она копит это внутри себя — благо, внутри неё целая пустота, так что она никогда не сможет устать от мальчишки, — копит и сейчас, стоя в ожидании его, зябко поводит пальцами и крутит все эти обрывки воспоминаний. Это спасает лучше, чем сон или отшельничество, и Анна здорово отвлекается, но уже не от мыслей из-за людей, а от людей из-за мыслей, и чем дольше она так стоит, продрогшая, усеянная снежинками и тёплыми думами, тем сильнее крепнет в ней ощущение внутреннего уюта.       Ей кажется, что можно бесконечно долго так перебирать в уме всякие приятные мелочи о человеке, который смог спасти тебя от себя самой и накрепко обосноваться в твоём сердце, здороваясь с местными демонами как со старыми приятелями.       Ей кажется, что она уже наяву представляет, как собранный по кусочкам жених появляется перед ней, запыхавшийся и румяный, не привыкший к внешнему холоду Аомори, но привыкающий к внешнему холоду итако. Она смотрит вперёд и невольно улыбается, расслабляя плотно сжатые до того губы. Вмиг позабыты и кровь во рту, и ранки между пальцами ног, и льдистый холод за воротом.       Асакура отфыркивается от летящих в лицо снежных хлопьев и отряхивает торчащие во все стороны замёрзшие пряди от льдинок:       — Там такой каток на станции был, Анна, не поверишь… Прости, я правда летел, как северный олень…       Звуковых галлюцинаций у Киоямы ещё не было, поэтому понадобилось добрых пять секунд, чтобы вернуть себе самообладание.       — Почему «как»? Ты и есть олень — заставлять свою невесту ждать, — недовольно сквозит она, одеревеневшими пальцами смахивая с шали целые снопы снега и собираясь опять надеть маску отстранённого презрения, — Столько времени я ещё никого не ждала…       И, отмечая его вытягивающееся лицо, наспех, почти сердито, взахлёб добавляет:       — Ещё раз опоздаешь — убью!       Чувствуя, что грубая фраза по бытовому обычаю произнесена, итако начинает увлечённо отряхиваться, со стыдливым раздражением отмечая, что от пригревшегося на ткани снега расползаются тёмные пятна, а с волос и вовсе безнадёжно падают холодные капли. Делает она это настолько увлечённо, что не замечает ни лёгкого замешательства шамана, ни его смягчившегося улыбкой лица, ни его внезапно смелого рывка к ней. Зато у неё совсем не выходит проигнорировать его свойское ерошащее движение пальцев сквозь влажные светлые пряди, похожее на ласковое отряхивание ребёнка взрослым, совершенно родным жестом стирание со лба и щёк снежных капель, скорое накидывание широкого шерстяного шарфа на девчачьи напрягшиеся плечи.       Пока Анна соображает, как лучше разозлиться, куда побольнее уколоть замечанием и каким образом извернуться так, чтобы Асакуре не было видно пятнами расползающейся по лицу и шее краски, он, видно, замечает её отчаянный взгляд и сам отворачивается, светя багровыми ушами и нарочито громко говоря в воздух:       — П-прости! Похоже, лучше сначала нам обоим отогреться где-то, — и, неловко находя маленькие холодные ладошки, с которых ещё скатываются редкие капли воды, спешит с торопливо идущей за ним итако подальше от храма и холода, — не стоять же на месте…       Справившись с собой, Анна любовно оправляет по себе нагретый шарф и мягко спрашивает, куда именно они направляются, пользуясь тем, что Йо сейчас повёрнут к ней спиной и, скорее всего, не увидит её измождённого внутренней борьбой лица и уж точно не услышит, сколько нежности она вложила в вопрос.       На миг он замедляет шаг, почти останавливается, и Анна напряжённо останавливается рядом, уже говоря меткое замечание в ответ на шутку про её тон или «прекрасный» внешний вид. Но он не спешит посмеяться, и девушка смотрит из-под вопросительно сдвинутых бровей на то, как меняется его лицо, когда вдруг он мягко улыбается и устремляет безмятежный взгляд в чернеющее небо:       — Да куда-нибудь…       Она перестаёт хмуриться и ощущает себя совсем маленькой, слабой, беззащитной и ничего не умеющей. Промокшая одежда уже не мешает ей, натёртые пальцы не болят, шею перестаёт холодить, на то, что растрёпанные его рукой мокрые волосы зябко развевает ветер, становится абсолютно наплевать, а любые другие затылки и лица, кроме его, исчезают из головы напрочь…       Анна умеет делать многие вещи долго, но среди всего ей нравится только держать тёплую смуглую ладонь, плестись за ним под снегом в далёкое и заманчивое «куда-нибудь» и, слушая его тихое мысленное «мда, „куда-нибудь“, поздравляю, ну и придурок», молча улыбаться.