How They Begin

Наполеон видит ужас в глазах Ильи, когда тот случайно активирует кресло дяди Руди и понимает, через что Наполеону пришлось пройти за те полчаса, что Илья потратил на дорогу к месту. В его взгляде извинение: за задержку, за то, что вообще позволил этому произойти, за доверие по отношению к Габи. Отчаяние от осознания того факта, что раны Наполеона еще не раз дадут о себе знать. И что-то иное прячется там, глубоко в его глазах. Что-то, удивительно похожее на боль или на преданность. Наполеон не хочет этого видеть. Не хочет надеяться, потому что Илья Курякин — лучший агент КГБ, а это? Это явно не по-русски. Да даже если бы и было, Илья в любом случае растворится далеко за Железным Занавесом, когда миссия будет окончена, и Наполеон не готов испытать такого рода боль. Ему и так хватает. Он обращает свой взор на Илью, не дрогнувший и предупреждающий. Соло в порядке. Он будет в порядке. У них есть более важные поводы для беспокойства. Илья, едва заметно дернувшись, отводит взгляд, признавая это. Позже, когда Габи уже британский шпион и они подрывают Викторию, Наполеон слышит, как Илья громит в отеле номер под ним. Правильно, думает он, Габи уходит. Но затем Курякин появляется в его комнате, опустошенный и разъяренный, и более обманутый, чем Наполеон когда-либо его видел. Русский тянется за пистолетом в куртке, и Соло… принимает решение мгновенно — сыграть ему на руку и надеяться на лучшее. Однако он всегда был плохим картежником. Он недостаточно терпелив и идет на уловку. Илья выглядит так, будто у него из-под ног выбили весь его мир, словно каждое слово, что ему говорили, оказалось ложью, и все, что он сейчас знает — Наполеон. Он смотрит и смотрит. — И что теперь? Я не буду убивать тебя, Ковбой. И я не могу вернуться обратно без диска. — Ты не можешь забрать его в Россию, большевик. Но… я также не уверен, что хочу, чтобы США получили его… Илья хмурится. — Ты не… верен своей стране? Наполеон пожимает плечами. — Я американец. Одна из наших отличительных черт — это… свобода мысли, как бы ты это назвал. Я не верю, что, вернув это диск Сандерсу — главный приоритет моей страны. Или мира в целом. Гонка вооружений… должна закончиться, но без победителя, иначе, я думаю, мир проиграет. Понимаешь? Илья моргает и затихает, обдумывая это. Моргает снова, и в его взгляде проступает принятие. Он согласен. Но не скажет. Не предаст родную Россию вот так. Наполеон жалеет о своих комментариях по поводу матери Ильи. Он много о чем жалеет. Но больше всего Соло жалеет о том, что они сожгут этот диск, разделят выпивку и никогда больше не встретятся снова. Но, по своей видимости, это не так. Наполеон не осмеливается ни на кого взглянуть, когда Уэйверли уходит. Илья спокоен, а Габи оглядывается по сторонам, будто маленькая потерянная утка, ее гигантские очки покрывают почти все ее лицо. Наполеону хочется сорвать их и растоптать ногами. Ему хочется схватить ее за плечи и перегнуть через балконные перила, и это вовсе не потому, что она британский агент, а потому, что это она повинна в его болях в груди, и в том, что его пальцы немеют, и в том, что иногда он чувствует пульс у себя на шее, бьющийся слишком быстро. Это из-за нее он отвлекся от задания Александра и кончил с опухшим запястьем и головными болями, которые продолжаются до сих пор, а также сотней других проблем со здоровьем, сокращающих ему жизнь на дни и недели. Соло ненавидит ее и негодует из-за ее присутствия, но в то же время восхищается ею, потому что она никогда не давала поводов для подозрений. Он завидует ей, тому, как взгляд Ильи сопровождает все ее движения и их почти-поцелую, когда Габи стояла на столе. Наполеон вздыхает. Он сделает это. Он сможет. А Илья, наверное, нет. — Ты извинилась передо мной, девочка из мастерской, но не я тот, кто заслуживает извинений. Габи оборачивается к нему, и изгиб ее брови виден даже из-под очков. Наполеон поворачивает голову по направлению к русскому. Теперь его очередь смотреть. Возможно, если он преуспеет в этом, то сможет заставить Илью заткнуться. — Что? — Не меня твой дядя приковывал к креслу и мучил электрическим током из-за твоего предательства. Габи медленно поворачивается к Соло, но тот уже отводит взгляд. Осматривает город внизу, сжимая перила до белых костяшек. Его дыхание ровное, размеренное, неестественно четкое. Он контролирует себя. — Наполеон? Он вздрагивает. Возможно, нет. — Никто так меня не называет. Просто Соло. Габи прерывается. Он не может заглянуть в ее глаза. Если бы он даже был повернут к ней, они были бы спрятаны. В любом случае, Наполеону все равно. — Ладно, тогда Соло. Илья говорит правду? Как ты… Что? Американец делает глубокий вдох. — Твой дядя Руди был Пятым Всадником, ужасным доктором концлагерей. Он специализировался на пытках всех видов, но предпочтение явно отдавал классике. Электрический стул, плоскогубцы и прочее в таком духе. Он не продвинулся дальше тока, когда Илья нашел меня. Наполеон буквально слышит, как Габи сглатывает. Пауза. Он не станет ее заполнять. Илья тоже редко нарушает тишину. Габи, кажется, не может заставить себя говорить. Наконец: — Как долго? Наполеон все же оборачивается к ней, его губы кривятся в ожесточенной улыбке. Она снимает очки. Он видит ее глаза. — Как долго? Ты хочешь знать, как долго твой дядя вбивал в меня электричество через ноги и пальцы? Как долго он пытал меня током из-за твоего предательства? Как долго меня мучили, потому что — безо всякого предупреждения — ты передала меня Виктории после того, как я провел ночь, продаваясь ей, чтобы скрыть наши передвижения? Достаточно долго. Или ты спрашиваешь, как долго будут длиться побочные эффекты? Как долго мой пульс будет сбиваться время от времени? Как долго у меня будут головные боли, которые, как я подозреваю, однажды обратятся в мигрени? Как долго мои мышцы будут дрожать? Ты об этом спрашиваешь? Габи плачет, когда Наполеон наконец останавливается. У него тяжелеет в груди, и сердце бешено колотится. Илья делает к нему шаг и кладет руку на его грудь, хмурясь. Соло не может сосредоточиться. Не знает, на что указывает его замкнутое выражение эмоций, что он должен прочесть в этом. Картинка перед глазами Наполеона расплывается по краям. Он, возможно, болен. Все это крайне унизительно. — Легче, Ковбой. Ты в порядке. Я рядом, — Илья говорит по-русски. Голос его низкий и ровный. Соло цепляется за него, за его тихий рокот. Он сам выучился русскому, но нечасто его использует, поэтому понимание фразы занимает мгновением больше, чем должно. Широкая рука ползет по его шее и находит точку пульса. — Все будет нормально. Просто дыши. Дыши вместе со мной. Когда ему наконец-то удается успокоить сердце и дыхание, Габи встает так далеко от него, как только может, выглядя абсолютно разбитой. Илья твердой скалой стоит рядом с ним, теплый и напряженный. — Думаю, я болен, — произносит Наполеон, задумчиво, спокойно. Ложь. Илья кивает, его рука скользит с точки сердцебиения вниз и начинает растирать спину. Наполеон удивляется этим тактильным контактам со стороны напарника. — Прости меня, — выдавливает Габи. — Прости. Прости меня. Мне так жаль. Наполеон вздыхает, а Габи поворачивается и бежит обратно в здание. Они могут услышать хлопок двери номера. Илья придвигается ближе. — Тебе все еще дурно, Ковбой? — он так же говорит по-русски. Наполеон сглатывает. Выдыхает. И сглатывает снова. — Я в порядке. Я буду в порядке. — Знаю, что будешь, Наполеон. Знаю. Тон, его теплота и ровная уверенность заставляет Соло задержать дыхание. Он поворачивается, встречаясь взглядом с Ильей. — Большевик? Курякин смотрит в ответ, тихо, выжидающе. — Ковбой. Наполеон думает, что, возможно, он прав. Он будет в порядке. Ему осталось пять лет по договору с ЦРУ, и если А.Н.К.Л. столько продержится, то, может, ему удастся снова работать на них с Ильей в качестве напарника? Он будет существовать, чтобы вернуть себе жизнь. Они оба будут в порядке.