Плисецкий курит

Плисецкий курит. Жадно вдыхает едкий дым, который, кажется, пробирается в каждую клеточку тела. Лёгкие привыкли к постепенно убивающему их яду, Юра даже не кашляет, и осознание того, что теперь он может называться курильщиком, ухмылкой проявляется на лице. Ухмылка не похожа ни на оскал какого-то зверя, ни на приторные улыбки журналистов. Это чисто его, Плисецкого, выражение лица, что не может повторить ни один другой человек. Оно въелось в его сознание, слилось с натурой, стало частью повседневного поведения. В Японии всё как-то иначе. На него давит эта непонятная атмосфера, которой окружил себя Кацуки. Виктор пленён им и, кажется, серьёзно настроен сделать из этого поросёнка победителя финала Гран-при. Смех да и только. Кто в здравом уме поверит, что это возможно чисто физически? При виде японца Юрию хочется блевать, он это понял ещё в прошлом году. Внутренняя злость, выливаясь наружу, превращается в откровенную агрессию. Плисецкий не может сдерживать её, да и не старается особо. Он стоит у дома этого Кацуки. Огонёк на конце сигареты старается слиться со звёздами на небе. Жалкая попытка. Так похоже на самого Юри. Пытаясь стать ближе к ярко сияющим звёздам, он не может лишиться своей истинной сущности. Внезапно сигарета выскальзывает из хватки пальцев. Нет, всё не так. Юрий поворачивает голову, чтобы наткнуться на осуждающий взгляд. — Яков будет недоволен, — спокойно говорит Виктор, туша сигарету пальцами. Плисецкий сглатывает, а затем кривится, будто бы дотронулся до чего-то неприятного вроде Кацуки. Пряча руки в карманы, он опускает голову вниз. «Яков. А ты?» — хочется сказать, нет, прокричать это прямо Никифорову в лицо. Но Юра молчит, как молчал и сотни раз до этого. Не в его правилах так открыто показывать свои слабости. Не Виктору. Не сейчас.

***

Юрий прощается с Хасецу на побережье. Проиграл какому-то кацудону, отчего сам себе кажется никчёмным. Руки сжимаются в кулаки. Виктор должен был составить программу для него, а этот Кацуки лезет туда, где место уже занято. Было, по крайней мере. Ну, ничего, зато вершину пьедестала Плисецкий ни с кем не поделит. Он тянется за очередной сигаретой в карман, но ловкие руки Никифорова опережают. — Выиграешь финал Гран-при? — Виктор улыбается. Его волосы развевает лёгкий ветер, но Юрио старается не смотреть: завораживает. — Мог бы и не передавать, будто я и без того твоих мыслей не знаю. Плисецкий злится, пытаясь отобрать пачку у этого недотренера. Виктор выше. Он невозмутимо держит заветную упаковку над собой, со спокойным лицом наблюдая за младшим. — Прекрати делать вид, что тебе не всё равно, — чеканит Юрий, отворачиваясь к морю. — Достало. Никифоров, кажется, хочет что-то ответить, но затем просто улыбается в своей излюбленной манере, снисходительно, как ребенку. Он всё же забирает пачку, но на прощание сбрасывает с головы Плисецкого капюшон, на мгновение запуская пальцы в светлые волосы. Юрию не хочется забывать это ощущение, и он стоит так ещё долгие минуты, представляя, что Виктор рядом. Глупо.

***

Яков говорит, что состязание с Кацуки открыло ему глаза. Это заявление больно бьёт под дых, потому что тренер как нельзя близок правде, пусть и думает только о спортивной составляющей. Юрий помнит восхищённый взгляд Виктора, следящий за каждым движением исполнителя «Эроса», и это мотивирует прыгать лучше, кататься увереннее, отдаваться льду полностью. Барановская, кажется, всё понимает. Она резка к нему, но умело направляет энергию в нужное русло. Получается. Он отдаёт ей и тренировкам всё своё тело. Очередное их совместное фото, очередной разбитый телефон, очередное утешение в объятиях задиристой Милы. Девушка пусть и пытается не придавать происходящему особого значения, но больно поддевает его именем Виктора каждый раз. Как бы она не притворялась, но ревность берёт своё. Когда ты являешься лишь плохой заменой кого-то великого, это всегда слишком больно. Уж Юра знает. Плисецкий не курит. Ну, или хочет в это верить. Замечает, что с каждой испитой сигаретой ему становится хуже. Он перестаёт быть курильщиком, в нём выигрывает спортсмен, подопечный Якова. Желание победить вытесняет даже то, что стало привычным и нужным. Наверное, так же думал и Виктор, оставляя его одного в России. Мысль цепко заседает в голове, вызывая физическую боль. Юра не готов сравнивать себя с Никифоровым в этом плане, ему просто не хочется быть таким же. А каким, собственно говоря? Для Плисецкого всё уже слишком размыто. Из образа прежнего Виктора не осталось ничего, кроме обрывочных воспоминаний, которые, всплывая, режут остро и метко, словно заточенный конёк плывёт по мягкому льду. — Виктор Никифоров мёртв, — бить его ногами — сбывшаяся мечта, вот только больно почему-то самому. — Чего это ты такой радостный, присматривая за этой чёртовой свиньёй? Снова наглая снисходительная улыбочка. Юра хочет стереть её с этого рта, но в то же время и впиться в него дерзким поцелуем. Он смотрит с вызовом, запоминая каждую черту расслабленного лица напротив. Виктор играет из себя взрослого. Который раз уже? — Ты хотел бы посоревноваться со мной? — как пощёчина. Глупый, глупый Виктор, считающий, будто может бросить человека, не оставив ни следа в душе. Даже сейчас думает лишь о спорте. — Не задирай нос. Не все фигуристы восхищаются тобой. Проваливай уже, старикашка! Плисецкий принимает правила игры, отвечая лишь по существу. Начинать говорить о прошлом было бы большой ошибкой, а Юра и без того слишком долго ждал. Витя чуть наклоняет голову, а затем берёт младшего руками за подбородок, притягивая к себе так близко, насколько это вообще возможно. Живот сводит приятным волнением, взгляд тёплых глаз впитывается в кожу, заставляя тело млеть. Плисецкий помнит каждый их поцелуй, каждое касание Никифорова, и сейчас ему хочется ещё. Он ждёт, не решаясь действовать первым, ощущая дыхание на своих губах. Неровное. Виктор тоже волнуется. Это должно было случиться. Никифоров целует резко, почти без чувств, будто берёт силой. Он не даёт шанса целовать себя, делая всё сам, явно желая, чтобы ситуация было только под его контролем. Но Юра и не протестует. Ему нравится ощущение зависимости от Виктора, он ведь так по этому скучал. Когда Никифоров отстраняется, его взгляд уже жёсткий, что вызывает минутное непонимание у Плисецкого. Затем до него доходит. Ему вручили поцелуй, превращающий неловкую запятую в уверенную точку. — Кольцо, которое он подарил — всего лишь мусор. Я выиграю золото и докажу тебе, насколько он жалок. Отпусти! Никифоров не сопротивляется, отпуская сразу же. Это задевает сильнее любых слов. Юра разворачивается, идя так быстро, как только можно. Вид напоминает ему побережье Хасецу, и он даже хочет сказать это Виктору, но вовремя себя останавливает. Плисецкий курит, хоть и обещал себе, что больше не будет. Побить рекорд своей неудавшейся любви? О таком Плисецкий, на самом деле, даже не думал, но принимает, как данность. Это должно было случиться. Завершающий рывок, и последняя программа уже откатана. Всё время вместо музыки в его голове играл лишь вопрос Виктора, а перед глазами стоял образ его, целующегося с Кацуки. Он видел их в раздевалке, и теперь поводов для рвения к победе прибавилось. Оседая на лёд, он плачет. Знает, что откатал почти идеально, но постижение того, что Никифорову это не нужно, заставляет слёзы катиться градом. Конечно, окружающие воспринимают его реакцию как облегчение, как счастье, но оно и к лучшему. Хоть сейчас он может проявить свои эмоции, не боясь. Под звуки гимна России Юра наслаждается своим триумфом, своей победой. Золотая медаль кажется по-особому тяжёлой: он выстрадал её, вложился по максимуму. Плисецкий не хочет думать о том, что по правую руку от него — сияющий серебром и улыбкой Кацуки. Сегодня Юра показал, что является лучшим, доказал всем и себе, что достоин звания фигуриста. Так смотри же, Виктор! Но взгляд Никифорова застывает не на нём.

***

Плисецкий курит. Жадно, будто в первый раз, затягивается, добивая себя изнутри. Мила уже давно спит, укрытая тонким одеялом. Юрий оглядывается на кровать, и на секунду ему кажется, что разметавшиеся по подушке волосы девушки — платиновые. Наваждение проходит быстро, оставляя на губах горечь сигаретного дыма. Рядом нет того, кто бы забрал эту гадость из рук. Виктору не нужно золото. У него своего навалом.