"По-честному"

      «О твоих делах можно судить лишь по их последствиям».       Мне всегда мерещился голос моего первого напарника, когда нужно было принять сложное решение касательно базирования находящегося в подчинении отряда или заведомо направить кого-то на выполнение задания с минимальным шансом на возвращение. Хороший был мужик, очень жаль… Если бы ему хватило ума, возможно и получил бы шанс у перенявших власть прихватить с собой пару магазинов патронов и сдернуть в ночь, оставляя свой идеологический взгляд на происходящее под своей же целёхонькой шкурой. Ан нет. Полез на рожон доказывать, что так нельзя, не по-людски, за что и получил пулю в лоб от вышестоящего по званию. Философ хренов. Я же и возразить ничего не успел, очнулся от созерцания с минуту назад чего-то доказывающего Мазилы и, переведя взгляд на спустившего курок, четко понял — все, с меня хватит.        — Следующим будешь?        — Нет, — спокойно ответил я тогда, перечеркнув в своей двадцатипятилетней головушке остатки свойственного мне еще до этого раздолбайства. «Детство кончилось».       Оттягивать неминуемое смысла уже не было. Видел достаточно, перенял многое и, если бы не Мазила, где бы его душа сейчас не обитала, возможно и не придал бы значения тяготившему воздух страху навигаторов. Благо к тому времени лишь дураку не было понятно, что пиздец, пришедший в последние месяцы войны, и само мирное соглашение, которое ставило крест и на кормушке, и на любимом деле, спокойно выжидает своего часа, с оскалом смотря на будущих жертв. В моей жизни тогда наступил значимый момент, и, оглянувшись назад, я понял, что жалеть теперь нужно не только ломающуюся на глазах привычную повседневность. Сожаление приходило и из-за себя, из-за своего бессилия и никчемности, от понимания реальности завтрашнего дня и права сильнейшего, с которым теперь придется мириться. В навсегда остекленевших глазах напарника мне пришлось это отчетливо увидеть. Что мирной жизни, которую, брызжа слюной, обещали генералы, уже никогда не будет, и все. На этом можно было ставить жирную точку — урок получен. Да вот только хотелось еще повоевать. Нет, не повоевать, пожить, а хотя какая теперь разница… Лишь бы узнать, чем это все закончится, да и кончится ли вообще?       Когда эта непонятно с чего разродившаяся Третья Мировая, всколыхнув Европу, добралась до Азии, попутно найдя причину перессорить и без того недолюбливающих друг друга союзников, население голубого шарика заметно поредело. Живая сила дохла под танками и разбивала свои усилия о броню боевых машин нового поколения, сея панику среди прятавшихся за их спинами мирного населения. Оставшиеся после показательных мясорубок сдавались быстро, без боя, лишь бы жизнь сохранили. Только их все равно расстреливали — кормить лишние рты, когда самим есть нечего, быстро стало нецелесообразно. Переломный момент настал только спустя три года, с подачи военных инженеров и медиков, выложивших на рынок вооружения новинку, позволяющую воздействовать на электрические импульсы, управляющие всеми механизмами используемой на тот момент техники — ПНР. Портативный нейронный радар — устройство, помещающееся в руке, превращающее его носителя в серийного убийцу, незаметного и тихого. Минусов у этой разработки было не так много, чтобы уже в скором времени система навигаторинга вошла в обиход как атакующих, так и обороняющихся сторон, что в должной мере посеяло страх непонимания и любопытство у обычных участников вооруженных столкновений.       Все те высокие технологии, что транспортировались непонятно откуда и требовали ухода и технарей, чуть ли не с институтской подготовкой, под умелой работой специалистов навигаторинга быстро превращались в консервные банки, забирая с собой жизни всего экипажа за раз. К началу четвертого года стало понятно, что воевать дальше придется врукопашную, и вся та военная мощь, с которой все начиналось, сошла на нет, вернув тактику ведения боя, свойственную партизанским отрядам прошлого века. Пороховое оружие, минимум электроники и модного снаряжения. Боевая единица теперь ценилась за умение выживать в сложных условиях, не надеясь на высокотехнологичное оборудование. Единственное, что оставалось неизменным, — это потребность в питании, обмундировании и крыши над головой. И вся эта обязанность по-прежнему лежала на плечах несчастного гражданского населения, которое и шли защищать с начала всей этой заварушки.       Убить ребенка, тащащего не по меркам тяжелый пулемет, снятый с раскуроченной брони, вдруг стало нормой. Гуманизм в ныне живущих искоренялся прямо пропорционально исчезновению цивилизованного мира. Сегодня ты ему дашь уйти, а завтра тот, кому он его загонит за кусок хлеба, пройдется по тебе калибром двенадцать и семь, опять же из-за куска черствого хлеба в твоём потрепанном заплечном мешке. И такая ситуация стала повсеместной. Поэтому и тыл уже не вызывал спокойствия у тех, кто был на передовой, ведь возвращаться с каждым годом становилось все чаще некуда. Ожидаемо вся эта бессмыслица стеклась к беспричинной травле того, на кого снабжающие всю эту бойню заранее обустроившиеся умы покажут пальцем, и неважно свои, чужие, главное — хозяин сказал «фас», а ты не забудь хвостом вильнуть, иначе на ужин можешь остаться без косточки. За тысячи километров от дома, не зная местного языка, у солдата не было выбора кроме как подчиниться старшему по званию. Беспрепятственно и беспрекословно. Те, кто такой расклад просек сразу, попытались было развернуться и дезертировать в сторону мест, где остались семья, друзья и знакомые. Кому-то даже посчастливилось дойти, чтобы помянуть прежнюю жизнь на пепелище родного очага. Другим же везло меньше, в особенности тем, кто все еще считал себя частью армии освобождения. Таких разоружали первые попавшие в поле зрения «мирные жители», проклиная на чем свет стоит и ставя в претензию это обещанное «мирное время», а затем и вовсе где вешали поближе к дороге, где расстреливали из трофейного. Дабы другим «освободителям» повадно не было. Вот так на шестой год те, кто уходил на войну с благими идеями по защите от вражеских оккупантов чуждых и непонятных стран, сами превращались в изгоев на вражеской территории.       Но сделанного все же не воротишь, а новый день, опять же усмехаясь, наступал с завидным постоянством. Мне и многим таким же, как я, слишком долго считавшим, что все происходящее правильно, не хотелось снимать свои розовые очки. Мотаясь из города в город, от одного укрепления к другому, вся жизнь вспоминалась нами в череде постоянных конфликтов с неизвестными, так похожими на нас самих врагами. То же оружие, та же списанная с учебников тактика боя, та же ненависть в глазах в последние минуты жизни. Звериная сущность не умела рассуждать логически, она лишь питалась невежеством и агитационными речами. Но именно она была движимой силой в борьбе за «правое дело», отталкивая от личного анализа тихие перешептывания находящихся рядом.       Талант в стрельбе оказался для меня лучшей рекомендаций, когда нас, вместе с в пух и прах разнесенным передвижным госпиталем, отправили в более тихие места зализывать раны. Там-то идеологически подкованного солдата и заприметил повидавший жизнь Мазила, предложив выбрать для себя немного иную специализацию, нежели тупо следовать приказам старших.       — Навигаторы — это не люди, — натаскивал он меня, заботливо натирая ствол своей любимой винтовки свежей ветошью. — У них нет души, поэтому они и разговаривают с электроникой, на понятном лишь ей одной языке.       — Нет души?       По большей части слова тогда еще живого напарника напоминали мне бред умалишенного или религиозного фанатика. Истинный смысл сказанного почти всегда приходилось додумывать самому. Но тем не менее его сильно выделяло из толпы «одинаковых» наличие собственного мнения, которым он предпочитал делиться лишь с немногими.       — Вот смотришь, вроде баба, молодая, красивая, в камуфляже, а она мелькнет околь самоходки, а в руке не поймешь, то ли граната зажата, то ли ПНР. А через секунду все, кто внутри, уже мертвы от разряда внезапно заискрившейся проводки. Танк как вкопанный, ни царапины, а красотки уже и след простыл, только слышно в рации «Навигатора снимите!», «Срочно, вали её!», ну и тому подобное.       — И как же вычислить? — не без интереса задал я тогда судьбоносный вопрос.       — Тут целая наука. Главное запомни: пусть другие воюют, тебе должно быть похуй. Всегда. У тебя пуля в стволе и прицел перед глазом только ради одного выстрела. Попадешь — считай спас экипаж и машину, не попадешь, но засветишься, — за тобой её дружки погонятся. Тогда либо ты их, либо они тебя. А навигатор тем временем будет свободно продолжать мочить все, в чем электроника есть. Поэтому всегда будь уверен, что попадешь. Иначе и смысла охотником себя звать нету.       Вот так просто и доходчиво я впервые понял, что занял своё место. Далеко не теплое и холеное, но своё, на котором хотелось сидеть и, не отрывая задницы, выполнять работу для избранных. Время шло, и вот уже Мазила с гордостью представляет своего ученика перед бывалыми вояками, а те, пренебрежительно смотря, просят рассказать что из личного опыта. И я рассказывал. И про то, как навигатора снял с полуторокилометровой отметки с самолично апгрейженной СВД, и как сам горло перерезал снайперу, что был с ним в паре. Обыденно так, по-житейски, не вдаваясь в подробности. Мог бы еще рассказать, как мы с Мазилой живую к погранцам притащили, да только о том, что они с ней потом сделали, мне до сих пор слишком старательно хочется забыть. Окружение подстраивало меня под среду обитания, как хищника в голодный год, выжигая все человеческое, да только сердце в тайне мириться уже не хотело, и на подкорке отчетливо выскабливалась истина — это уже перебор.       Зерно сомнения, посеянное человеком, которого требовалось слушать, чтобы набраться опыта, давало свои ростки медленно. Возвращаясь с очередной вылазки и стряхивая в бак пустые гильзы, я впервые задумался о необходимости такой жестокости. Там, на поле боя, стоя напротив противника, ты, подчиняясь инстинкту самосохранения, чувствуешь смесь бурлящего в крови адреналина с азартом, и собственное превосходство. Но, наблюдая всё ту же картину через окуляр снайперской винтовки, ты увидишь лишь сорвавшихся с поводка бойцовских собак. Вроде та же самая картина, но она была иной.       Второе озарение меня посетило при виде заживо сжигаемого на костре пацана-навигатора. Его крик смешивался с улюлюкиванием собравшихся вокруг, с их радостным одобрением и всеобщим ликованием, никак не хотел замолкать, терзая те нотки души, что взывали к человечности.       — Зачем? — спросил я Мазилу.       — За все нужно платить. За преданность своей стране — особенно.       И вроде правильно он все говорил. Парень попался живым, и, за совершенное им, по законам военного времени, полагалась смертная казнь. Но зачем именно таким способом? Позже Мазила лишь многозначительно хмыкнул, заметив мелькнувшую во взгляде ученика разгорающуюся искру здравого смысла. Я стал скалиться не только в предвкушении удачно совершенного выстрела, я начал злиться на своих. Вся пестрая масса ранее отвергаемых суждений обрушилась на меня весенней грозой, пронизывая, после, холодом от принятия собственно сделанных выводов.       — За что мы воюем?       — За право жить.       — После всего, что мы сделали, у нас вообще нет такого права.       И рассуждая так, мои действия стали более решительными. Теперь пленных я больше не брал. Стрелял на поражение и заметал за собой следы, став профессионалом своего дела. Уходил подолгу к границам сопряженных территорий, ставя отметины на прикладе не как число отнятых жизней, а как количество быстрых смертей, где-то в глубине души надеясь, что это мне зачтётся, не на том, так на этом свете. Видя не по меркам кровавую жестокость, необоснованную и открытую, я все равно продолжал делать дело, за которое взялся, понимая, что те крики и то пламя может в скором времени забрать и меня. Причем не без помощи своих же.       Последней каплей принятия нового мировоззрения стало все то же двоякое отношение к навигаторам. Тех, кто воевал на нашей стороне, холили и лелеяли, давая все лучшее, а тех, за кем по долгу службы охотились мы с Мазилой, считали исчадиями ада, ненавидя за их способ ведения войны. Но, когда свои — чужие, наши — ваши и тому подобные понятия вдруг смешались из-за подписей заключивших мирное соглашение политиков, о победах, что принесли навигаторы, все вдруг забыли. Маленький пункт договора о разоружении гласил о том, что данные специалисты ни при каких обстоятельствах не должны смешаться с гражданским населением. Одно дело уничтожить вражескую технику, а другое вывести из строя, скажем, энергосистему небольшого города. Неприятный расклад, и неважно оказался ты на стороне победителей или побежденных.       Вот Мазила тогда и встал в штыки, воспротивившись приказу расстрелять тех, кому почти все тут жизнью были обязаны. Начальство отказа не приняло, а резко открывший глаза на мир ученик, со странной усмешкой, попросил за свою повседневную работу винтовку мертвого напарника, из которой впоследствии и вёл огонь, прикрывая уход так и оставшихся безымянными несостоявшихся товарищей. Я знал, что этого мне не простят, но в тот момент поднявшаяся с самых низов человеческой деградации ненависть взяла надо мной вверх, и дело было сделано. Пятеро навигаторов, уже, судя по всему, давно зная, чем их героическая жизнь закончится, встретили меня с пониманием, сменившимся удивлением от протянутого оружия, снятого с охраняемых их конвоиров. После идиотский угон машины из-под носа уже нажравшегося в честь окончания войны начальника склада и не менее тупое решение пройтись прицельным по тем, кто посмеет их остановить.       Мазила без преувеличения был бы горд моим впервые самостоятельно принятым решением, пусть даже и смахивающим больше на самоубийство, но стоит повториться: все равно возвращаться было некуда, а со своей совестью хотелось договариваться на месте, сразу и без лукавства. Когда в порыве пьяного угара, ближе к ночи, стало понятно, что комната отдыха навигаторов пуста, нужные пять трупов выехали через парадный, моими стараниями уже была заминирована единственная дорога из части, и, заняв удобное положение, я ждал, тихо приговаривая «И кто у нас тут сейчас будет следующим?». Только всем уже было на это наплевать. Точнее наплевать на сбежавших, потому что пьянка постепенно перешла в поножовщину, а после и вообще в наглый дележ имущества, с легкой подачки уже прибравших своё офицеров. Гнилые люди даже под погонами остаются с гнильцой. Вот первые до легкой наживы на мои подарочки и нарвались, вместе с гружеными жратвой и боеприпасами машинами. Добивать их нужды не было, за меня это сделал младший личный состав, когда осознал причину благосклонности начальства, выставившего ящики с алкоголем, на радость простых сметных. Ничтожная подачка, по сравнению с тем, что тем временем втихаря тырили со склада. Единственно не пожалел патрона для того, кто так обыденно прервал жизнь Мазилы, чтобы наверняка. Чтобы по-честному.       Я не питал иллюзий, что мне удастся начать беззаботную жизнь гражданского человека. Слишком многое было совершено мной во имя благих целей, но, сжимая винтовку мертвого товарища, до меня наконец дошло, как я ошибался, стараясь не выпасть из обоймы. И на душе, впервые за последние годы, не то что бы легко, спокойно как-то стало, понятно.       Не оглядываясь, я спустился с пригорка, накинул капюшон и пошел в противоположную сторону от всех этих криков, стрельбы и той суеты, что вояки по ошибке приняли за первый день мирной жизни. Ничего общего с ними я теперь иметь не хотел.