Америка после дождя/Три чаши

      В канун Рождества 1927 года я направился в атлетический клуб «Ад», но не для того, чтобы, например, подкачать икры или квадрицепцы, а совсем по другой причине. Дело в том, что мой приятель Граф Б. (где «Граф» — прозвище, а «Б.» — сокращение от имени Беласко), помимо того, что исполняет роль хозяина «Ада», навевая страх на новичков своими змеящимися по рукам и торсу татуировками, огромным количеством бронзовых (он не выносит серебро) колец в ушах и светящимися в полумраке клуба зелёными глазами, имеет ещё и другую ипостась. Об этой ипостаси знают немногие, но, насколько мне известно, временами она приносит Графу доход куда больший, чем консультирование волшебников, решивших заняться своим телом. Когда-то выпускник Дурмстранга, Граф замечательно делает расклады на картах Таро. Я сам не особо верю в магию этих картинок — в других руках. Но то, что творит Граф — это Магия с большой буквы. По крайней мере, все его предостережения относительно атаки Гриндевальда в прошлом году сбылись именно так, как легли карты. Иногда это пугает. Поэтому, мне кажется, у Графа не так много клиентов, желающих узнать свою судьбу: людям не хочется правды. Люди хотят Звезду, Императрицу, Солнце, Мага. Они боятся Башни и Повешенного. Они не верят в то, что Смерть — это вовсе не тотальный конец, а лишь коса, перерезающая связывающие их нити. Что десятка дисков временами опаснее, чем пятёрка мечей…       В канун Рождества 1927 года я шагаю по улице, вспоминая, что именно в этот день, ровно год назад, Криденс впервые меня поцеловал под омелой. Я всё-таки зову его «Криденс», поскольку имя, данное ему при рождении, так и не увязалось для меня с юношей, который так много значит для меня теперь. «Габриэль» — это кто-то другой. Кто-то, очень плотно связанный с Геллертом Гриндевальдом. Тёмная сторона Луны. Сейчас я иду к Беласко именно по причине наших отношений. Потому что всё странно.       Всё слишком странно.       

***

             Я спускаюсь по узкой лестнице в языках пламени, но сворачиваю не налево, откуда доносятся лязганье железа и стоны, а направо. Чуть дальше по коридору — ещё одна лесенка, ведущая наверх: там и обитает Граф.       Я знаю очень мало людей, которые бы смогли жить в подобной обстановке: помещение находится в подвале, под потолком — узкие, забранные решётками окошки-бойницы, едва-едва пропускающие тусклый зимний свет. Впрочем, и летом свет не намного ярче. Стены, как и в самом «Аде», чёрные, но не покрыты краской, а задрапированы тяжёлым бархатом. Мрачная чопорная мебель — несколько шкафов, набитых книгами, старинный платяной шкаф, комод — почти неразличима в тёмных углах. На каменных столиках стоят канделябры с горящими свечами. По центру комнаты — длинный низкий стол, накрытый парчовой скатертью, возле него на толстом ковре, покрывающем пол, разбросано несколько подушек. Никаких стульев, никаких кресел. Кровати тоже нет.       С момента моего первого посещения этого странного жилища у меня создалось впечатление, что под скатертью скрывается всем известное изделие из сосны, в котором Граф и спит. Хотя, зная его любовь к шику, вряд ли оно и правда из сосны…       Граф возникает из мрака и, обменявшись со мной рукопожатием, указывает на подушки, приглашая сесть. Говорит он с центрально-европейским акцентом, грассируя «р».       — Ну-с, Парсефаль, что за дело привело тебя в этот Сочельник?       — А разве ты ещё не догадался? Брось, Беласко. Наверняка уже всё знаешь…       Граф ухмыляется одной половиной рта.       — Я полагаю, тебе требуется помощь Таро?       — Она самая.       — Хмм… — он изучает моё лицо какое-то время, затем выдаёт вердикт. — Таро Вампира.       Вообще-то, у Беласко не одна колода. На Таро Вампира он, как однажды признался мне, делает обычно расклады для себя. Есть ещё жуткое Таро Некрономикон, колода, которую лет пять назад подарил Графу Говард Лавкрафт (Говард горазд на интересные подарки), так и не признавшись, откуда он её добыл. Таро Белой Луны пользуется популярностью в основном у женщин. Таро Пакваджи Беласко не особо любит, но по нему обычно консультируется глава отдела Травников. Есть и другие, но точное число никому, кроме Графа, не известно.       — Личные отношения?       — Эээ… да. На сегодняшний вечер.       Граф приподнимает бровь.       — Ну что ж. Расклад или одну карту?       Я не хочу расклад. Хватило с меня раскладов в прошлом году. Длинно, запутанно, учти это, не забудь про то…       — Карту.       — Старший Аркан или семьдесят восемь?       — Семьдесят восемь.       — Хорошо…       Беласко вынимает карты из особой шкатулки и тасует колоду. За его руками не уследить.       — Тяни.       Я выбираю карту и кладу её на центр стола. Беласко переворачивает.Три чаши. Не Дьявол, не Вожделение. Три чаши. В форме гранатов, полные до краёв пенящейся, отливающей красным влагой.       — Тройка Чаш, — провозглашает Граф.       — И?..       — Исполнение любовной радости. Семейные отношения. Если бы Габриэль был девушкой, могло бы означать ожидание ребёнка.       — «Габриэль», Беласко?       — Он попросил называть его так. Твой парень.       Тьфу.       — Это настолько очевидно?       — Настолько. Особенно когда ты ассистируешь ему в зале. Ваши взгляды. Ваши жесты. Да ты не расстраивайся, никто не против. Все уже знают.       Все знают. Все. Ладно…       — Хорошо… но это же не единственное значение? А то чушь какая-то…       — Не чушь и не единственное. Меркурий в Раке. Карта Персефоны. Одно из возможных толкований Великого Моря — это Сатурн, в таком случае Меркурий вступает как проводник душ умерших…       — Интересно, но как-то не очень конкретно.       — Также Тройка Чаш может означать любовный треугольник…       — Беласко, какой, к чертям, «треугольник»?!       — Я просто перечислил значения.       — Да откуда… Знаешь, по-моему, трактовка такая: ко мне сегодня должен прийти Говард, и мы напьёмся.       — Если Говард и «напьёмся» — это уже Семёрка Чаш…       — Беласко, не пудри мне мозги. В 1924 была та же карта. Были я, Говард и Соня. И мы напились.       — Ты хотел расклад, не я.       — Да ты просто шутишь. Хорошо… сколько я тебе должен?       Беласко берёт всегда по-разному. И не всегда деньгами.       Он опять ухмыляется одной половинкой рта и говорит:       — Твоя кровь мне сейчас не нужна, Парсефаль. Поэтому… три золотых.       — По золотому на чашу… Будь по-твоему.       Я отсчитываю монеты.       — Что ж… спасибо. И с праздником.       Я собираюсь уходить, но Беласко останавливает меня и протягивает дубликат, который только что сделал с карты.       — Возьми себе, Парсефаль. Посмотри ещё и подумай.       Мы прощаемся, я — несколько раздосадованный и неудовлетворённый, Граф — таинственно улыбающийся.       

***

             Вечером ко мне и правда приходит Говард: мы не виделись с ним больше года, и решили на этот раз обязательно встретиться, к тому же, он теперь нечасто бывает в Нью-Йорке. Говард достаёт из внутреннего кармана пальто маленькую потёртую табакерку, а из табакерки — свой подарок: фирменный набор настоек по-Лавкрафтовски. Я узнаю чёрную бутыль «Особого Шогготского», «Тёмный Юггот», «Слезу Дагона», вижу затейливо выведенное «Йад-дит» на небольшом пузырьке…       «Йад-дит» — это что-то новое.       Мы, перешучиваясь, идём в гостиную, где Говард со всего размаху — от неожиданности — садится в своё любимое кресло, когда в комнату прямиком из библиотеки Конгресса трансгрессирует Криденс.       — Говард, это…       — Габриэль, — представляется Криденс. — Персиваль мне много о Вас рассказывал.       Фраза могла бы показаться банальной, но это истинная правда. О Говарде нельзя не рассказывать. Они жмут друг другу руки.       —Ну что же, — говорю я. — Наш маленький кружок собрался. Можно и начать…       Я нащупываю в кармане карту и мысленно потешаюсь: вот они, мы. Трое. Вот они, чаши — бокалы на столике. Три.       Иногда Таро — это куда проще, чем кажется.       

***

             Криденс пить отказался. Его выбор, я не никогда не стану настаивать. Сам он мотивировал тем, что уже видел, как я веду себя, когда выпью, и поэтому будет за мной присматривать.       Ну а мы с Говардом решили возобновить нашу прервавшуюся было традицию «спиритического» Рождества. Он — поскольку не боится подобных вещей (и, думаю, практикует чаще, чем это полезно для здоровья), я — потому что ежегодное «расширение сознания» пока что приносило мне только пользу в моей работе. Праздничный эфир — это то состояние, когда можно выйти на восходящей волне, меньше шансов ухнуть в неизвестность серых будней.       Наверное, это странно — вот так пить в Рождество. Но так уж оно для меня работает.       Поэтому мы сидим — я и Говард в креслах по обе стороны столика, на котором теснится батарея бутылок, бутылочек и пузырьков, напротив камина, Криденс — у моих ног, так он пожелал сегодня расположиться.       Мы начали в девять с тоста за Иисуса.       Это, пожалуй, последнее, в чём я точно уверен.       Поскольку «Йад-дит» сшиб меня крепко и мгновенно, и после этого время прекратило существовать. Вроде бы ничего не изменилось, я всё ещё ощущаю под левой рукой волосы Криденса, которыми играю, наслаждаясь их длиной и мягкостью, чувствую, как он подставляет голову под ладонь, словно большая кошка, ягуар, может быть, — и, вместе с тем, в моей голове словно открывается дверь, ведущая в космос. Планеты становятся ближе, я могу рассмотреть скрытый Кайнарт и таинственный Юггот, Говард комментирует, что именно там он собирает грибы для «Тёмного Юггота»…       Это забавно. Это определённо забавно… я глотаю «Тёмный Юггот» и расслабляюсь в своём кресле, откинув голову и давая телу немного сползти… левая рука вместо меха ягуара ловит что-то мягкое, это мягкое внезапно подаётся и оказывается горячим и мокрым, я чувствую, как скользит вдоль пальцев язык — один, другой… сколько языков у моей кошки?.. клыки покусывают основание ладони.       Я не спешу наполнять бокал «Особым Шогготским». Сперва — «Слеза Дагона». Огненные всполохи перед глазами, словно сотни искрящихся салютов, затем посреди столика прямо между бутылок материализуется полупрозрачная синеватая фигурка мальчика-подростка, в полметра высотой. Мальчик очень серьёзно смотрит на меня и начинает торжественно декламировать: «Городов Красной Ночи числом было шесть: Тамагис, Ба’дан, Йасс-Ваддах, Вагдас, Науфана и Гхадис…»       — Что за чёрт, Говард! — смеюсь я. — Что это такое?       Мальчик тем временем всё бубнит: «В те времена пустыня была усеяна большими оазисами, и ее пересекала река, которая впадала в Каспийское море. В самом большом из этих оазисов находилось озеро, десяти миль в длину и пяти в ширину, и на его берегах был основан университетский город Вагдас…»       — Говард! Эй! Ты видишь? Мальчика видишь? Крид… Гэйб, ты видишь это?       Возможно, Криденс что-то и ответил, но мои реакции сейчас протекают слишком быстро, я никак не могу связать слов, которые вылетают из его рта, подобно цветам, с речью, и поэтому, едва не падая, наклоняюсь и целую его в приоткрытые губы, заглатывая красную розу языка.       Говард всё-таки очень медленно, словно растягиваясь, поворачивается к столику.       — Вижу, всё вижу… Это Уильям.       Я не выдерживаю и начинаю хохотать. Бутылки хохочут вместе со мной.       — Что за Уильям, а, Говард?       — Уильям… Уильям Стьюард Берроуз, из Сент-Луиса, Миссури…       — А что он тут делает?       (На заднем плане: «Города Ба’дан и Йасс-Ваддах стояли друг напротив друга на реке. Тамагис, расположенный в отдаленной и безлюдной местности к северу от небольшого оазиса, мог с полным правом называться городом пустыни. Науфана и Гхадис находились в горах к западу и к югу…»)       — Не знаю. Он иногда появляется, иногда нет. Талантливый мальчик. Говорит интересно.       — Ага, значит, нам повезло… Нам повезло, а, Гэйб? Эй, Уильям, с Рождеством! Тост! За Уильяма! За Гэйба и цветы…       Я обнаруживаю в правой руке бокал с дымящимся «Шогготским» и, кивнув сам себе и прозорливости Говарда, пью до дна.       

***

             Не знаю, сколько времени я смотрю на кочергу. Кочерга представляется средоточием мира. Она сияет, как мировая ось. Да, я точно уверен — здесь проходит ось земли. Через эту кочергу.       — Говард, — говорю я мысленно. — Посмотри на эту ось.       Говард, не сходя с места, бесконечно удлиняющимися пальцами берёт кочергу и начинает внимательно её изучать.       — Нет, Персиваль, — отвечает он мне тоже мысленно.  — Это не ось. Я почти уверен, что это не ось.       — Но почему? — важность вопроса повергает меня в ужас.       — Потому что это не ось.       Я уничтожен. Мой мир распадается на части. Ось потеряна. Я оглядываюсь в поисках Криденса, но не нахожу его. Уильям тоже пропал.       Тем временем Говард встаёт, сперва вырастая до потолка, а затем начиная стремительно уменьшаться.       — Стой, Говард, куда же ты!       Говард, не больше таракана, ползёт к дверям.       Я стекаю с кресла и ползу за ним следом, умоляя остаться. Слёзы катятся по моему лицу и оставляют светящиеся следы на полу. Я понимаю, что по ним можно меня выследить, и решаю не плакать.       Я почти уже настигаю Говарда, как вдруг обнаруживаю, что он снова стал ростом с вешалку. Цепляясь за плащи и пальто, я поднимаюсь, чтобы пожать ему руку. Я чувствую, что остался один, и мне очень одиноко. Я отпускаю вешалку и разворачиваюсь, чтобы вернуться в комнату (поплакать). Но тут пол встаёт на дыбы и ударяет меня прямо в лицо.       

***

             Я прихожу в себя в темноте и тишине. По комнате гуляет морозный сквозняк. Я весь окоченел. Я не уверен, закрылась ли уже космическая дверь в моей голове, и не оттуда ли дует этот пронизывающий ветер. А, наверное, просто распахнуто окно… почему? когда? И… где Криденс?       С трудом поднимаюсь, сперва на четвереньки, затем пытаюсь выпрямиться в полный рост, что даётся с трудом: всё тело как деревянное. Вот они, последствия экспериментов. А ведь ещё даже ночь не закончилась. Я осторожно поворачиваю голову туда-сюда, разминаю шейные позвонки. Сознание чистое и ясное. Удивительно, но мне удаётся сделать первые несколько шагов и не упасть. Дальше — легче.       Очень медленно я возвращаюсь в комнату. И правда — окно раскрыто настежь, снежинки залетают в комнату… огонь в камине потух. Едва тлеют угли.       А в креслах, которые ещё недавно занимали мы с Говардом, слово изваяния расположились двое: Криденс и… Геллерт Гриндевальд.       Сперва я не верю своим глазам. Должно быть, это какое-то продолжение кошмара…       Затем тишину разбивает голос, который в последнее время я слышал только во снах.       — С Рождеством, Перси.       Я молчу. Я направляюсь к тому креслу, где сидит Криденс, и задаю один вопрос:       — Почему?       Но отвечает снова Геллерт:       — Подумай сам, Персиваль.       — Я не хочу думать… я спрашиваю. И я не понимаю, как ты, — это я Гриндевальду, — здесь оказался.       — Окно было открыто, — пожимает тот плечами.       — Я позвал его, — это Криденс, очень тихо.       — Почему? — повторяю я снова. Вспоминаю о парадоксальных примерах возникновения привязанности между преступником и жертвой. Неужели это именно тот случай? Никто не отвечает, и я подхожу к окну, захлопываю его так, что дрожат стёкла и остервенело задёргиваю гардины. Затем оборачиваюсь и кричу во весь голос:       — Почему?!       — Шшш, Перси, не шуми… ночь, тихая ночь… — Геллерт встаёт и бесшумно, по-кошачьи движется ко мне. Я чувствую, что меня просто трясёт… от гнева, от холода ли, от того, что я совсем недавно употребил…       — Почему? — ещё раз повторяю я, почти шёпотом, уже не надеясь на ответ. Руки Геллерта ложатся мне на плечи. Он притягивает меня к себе и обнимает, поглаживая спину. Я чувствую, что растратил остаток сил на окно и крик, что больше не хочу сопротивляться. Не могу. Мне просто надоело. Мне надоел этот постоянный мордобой, который мы ведём с Геллертом. Между тем Геллерт шепчет мне на ухо:       — Знаешь, Перси, воспринимай всё проще. Мы — одна семья, в конце концов. Мы все связаны кровью — ты, я, Габриэль… Габриэль, подойди сюда…       Ещё одна пара рук обнимает меня, я чувствую, как Криденс целует меня в шею.       Губы Геллерта накрывают мои губы, наши языки соприкасаются.       Горячая волна пробегает по телу, и я отдаюсь ей, отдаюсь полностью.       

***

             Позже, лёжа на кровати между двумя тёплыми телами, я думаю о том, что никогда ещё не встречал Рождество так.       Что моё сознание никогда ещё не расширялось настолько.       Станут ли реки снова реками, а горы горами?       

***

             С утра я нахожу рождественскую открытку от Криденса (нарисованную им самим) и рождественский подарок от Криденса (новые кожаные перчатки. На что он намекает?), а ещё — записку от Криденса о том, что он уже встал и позавтракал, что он меня любит и что обязательно будет к обеду, но сейчас непременно должен дочитать четвёртый том «Подробной Трансфигурации».       С утра я не нахожу ни единого следа Геллерта Гриндевальда.       Но я нахожу карту.       Аккуратно лежащую на маленьком столике между разнокалиберных бутылок и бутылочек, и пузырьков…       Три чаши.