Отвергнутый рай

- Вам нельзя сюда, господа. Дэриар слегка нахмурился: - Любезный, я родной племянник попечителя. Мне и моему спутнику надобно незамедлительно повидать коменданта. Тяжелая дверь, приоткрытая на шесть дюймов, не шелохнулась, а видневшееся в проеме лицо непреклонно сжало губы: - Таково распоряжение попечителя, милорд. Не обессудьте. Ошеломленный этой отповедью Чумной Адмирал уже готов был вспылить, однако из тьмы за дверью раздался другой голос: - Кто там пожаловал, Рене? Быстрые шаги приблизились к двери, и створка распахнулась настежь, заглушая скрипом чье-то возмущенное восклицание. - Входите, господа, - сухо отрубил появившийся на пороге высокий седой мужчина в сером камзоле с глухим стоячим воротником, - только прошу вас, следуйте точно за мной… …Дверь кабинета была изнутри заложена засовом, словно обитатель его боялся бунта. Голую стену одиноко украшал гондорский герб, оконный переплет представлял собой кованую решетку. Леголас не смотрел на своего спутника, но кожей чуял, что и тому неуютно в этом помещении, больше похожем на комнату для допросов. Меж тем Иладор, комендант сиротского дома Йаванны Жизнедарительницы, тяжело поднялся из кресла и отошел к окну, в которое лился свирепый полуденный зной, шум гавани и душок подопревших рыбацких сетей. - Так значит, нашего благодетеля больше нет… Не пойму, к чему вообще придумали слово "справедливость"? Во всем вестроне не найти более бесполезного сочетания букв. Леголас подавил вздох: он терпеть не мог приносить дурные вести, однако в последнее время делал это с удручающим постоянством. Иладор же обернулся и неловко поклонился Дэриару: - Прости наше негостеприимство, милорд кормчий. С тех пор, как пропал наш попечитель, благородный Элиан, бремя моей ответственности возросло во многие разы. - Я уважаю тех, кто умело исполняет свой долг, - отрезал моряк. А лицо коменданта вдруг дрогнуло, словно Дэриар сказал ему нарочитую колкость. - По части долга мне нечем бахвалиться, господа. Однако, вероятно, вы пожаловали не лишь сообщить мне горькие новости. Чем я могу быть вам полезен? Леголас подался вперед: - Любезный Иладор, сколько приютов принадлежит Элиану? - Три, милорд. Здесь, в Осгилиате, самый большой. Второй в Пеларгире, и третий, поменьше, в Линхире. - Этот приют был открыт чуть более сотни лет назад, верно? - Да, милорд, я третий его комендант. - А кто заботился о сиротах до открытия этих заведений? Иладор покусал губы и невесело усмехнулся: - Никто, милорд. Если сироту сразу не брала на попечение родня, то ребенок просто оказывался на улице и пекся о себе, как умел. Кто воровал, кто подаяния клянчил, кто с голоду помирал. В других городах и сейчас так, одного милорда Элиана на весь Гондор не хватит. А уж после войны с Умбаром… - Неужели никому нет дела до брошенных детей? – нахмурился эльф, а комендант поморщился: - Да кому они нужны-то, горемыки? Они ж улицей попорченные, многие на руку нечисты. Разве что какой мастеровой в обучение возьмет из милости. А вот из приюта дитё взять – другой разговор. Ни тебе грязи, ни вшей, ни похабной брани. Грамоте ребятишки обучены, одеты чисто, вежество знают – у нас часто сирот в семьи принимают, а все милорд Элиан, благословенна будь его душа. Леголас почтительно коснулся правой рукой груди, но Дэриар видел, как нетерпеливо постукивают по ручке кресла пальцы левой: нужно было вывести разговор на погибших детей. Но этот немолодой усталый человек с густой сединой и осанкой, в которой все еще видна была стать дунэдайн, был столь явно раздавлен горем, что у эльфа язык не поворачивался завести эту тяжкую беседу. А Иладор, будто почуяв, как сгустился воздух, вдруг снова опустился в кресло и пристально посмотрел на Дэриара: - Милорды, простите мое скудоумие, но я так и не возьму в толк, зачем же вы пожаловали. Все, что я сказал вам доселе, вы могли узнать от леди Улы, не утруждая себя визитом в Осгилиат. А посему мне кажется, что разговор-то у вас ко мне о другом, а вы меня щадите, как хворого коня. Не обижайте меня милосердием, господа. Ее милость решила закрыть приюты? Леголас был уже достаточно осведомлен о характере Чумного Адмирала и знал, что того трудно застать врасплох. Но сейчас на лице кормчего появилось столь ошеломленное выражение, будто каменный лик Йаванны на стене вдруг скорчил ему неприличную рожу. - Мандос меня подери, - моряк тут же сбился со светского тона, - паршивое время для шуток, почтенный Иладор! А комендант сжал края стола, слегка бледнея: - Я не шучу, милорд. Леди Ула не оставляла нас своими благодеяниями все эти годы из уважения к супругу. Но ее милость и прежде была в обиде на мужа из-за нас. И теперь, после его смерти, у нее может вовсе не быть желания возиться с богадельнями. - О чем ты говоришь, Иладор? О каких обидах? – все еще растерянный, Дэриар начинал злиться. Комендант глубоко вдохнул и выстучал по столу резкую дробь. - Не в одних сиротках дело, милорд, - отрывисто проговорил он, - была у нашего благодетеля тайна. Нехорошая тайна, клянусь лозами Йаванны. Да только хозяин наш канул, а тайны его живехоньки. И балрог теперь знает, чего дальше делать. Видите ли, господа… Леди Ула, как первый приют открылся, сама в нем хотела заправлять. Ее милость всегда к обездоленным благоволила, даже в лазаретах в военное время трудилась, а тут работы непочатый край. Уже хлопотать начала, рубашек детских нашила, с сапожником договорилась, думала, милорд Элиан рад будет, что она на его затею со всей душой. Да только какое там… Лоб Иладора слегка порозовел, глаза заметались – было видно, что ступать на скользкую тропу хозяйских семейных неурядиц под взглядом Дэриара ему отчаянно неловко. Но комендант утер испарину и продолжал: - Милорд, как услышал, что женушка за вожжи берется – так взбеленился, что хоть под лавку лезь. Слуги говорили – впервые слышали, как хозяин на жену криком кричит. Запретил ей не то что самой в приюте показываться – а даже мимо ходить. И дочь, леди Эриту, пускать не велел. Да так бушевал – Эрита опосля два дня глаз не осушала, а леди Ула аж почернела вся, такую обиду в душе схоронила. Как-то оно со временем улеглось, изнитилось, а только леди Ула с тех пор на милю к приюту не подошла, а нашего брата коменданта и вовсе на порог не пускает, как псов шелудивых. С чего ей теперь с нами нянчиться? Леголас нетерпеливо повел рукой: - Я плохо знаю леди Улу, однако она не показалась мне вздорной особой. Ты в курсе всех дел приюта, Иладор, неужели не знаешь о причине этого странного запрета? Иладор стиснул зубы так, что на челюстях дрогнули желваки: - Милорд Леголас, видит Эру, я на совесть хранил секреты хозяина. Но теперь я не знаю, как дальше быть. Прошу лишь вас, не губите мой приют! У меня нет другого дома и другой семьи! - Тебе никто не собирается вредить, Иладор, - сухо отрезал Дэриар, - если тетушка откажется попечительствовать дядиным питомцам – я сам буду содержать все три приюта. Даю слово. Иладор долго молчал. Потом встал, захлопнул ставни и заговорил, едва различимый в полутемной комнате. - Видите ли, милорд… Не все наши ребятишки обычные. - В каком смысле? - Есть среди них особенные. Их очень мало, мы всегда для простоты называли их "хозяйскими скворцами". С ними связан ряд запретов, которые существуют с самого основания приютов и соблюдаются, будто заветы самого Эру Единого. Эти дети живут под строгой охраной. Они не покидают приюта, словно арестанты. Их нельзя отдавать в семьи. Они должны вырасти в приюте. А еще… им запрещено встречаться с эльфами. Любыми. Даже владычице Галадриэль нет хода в их кельи. Милорд Элиан был единственным исключением. - Что в них особенного? – нахмурился Леголас, подбираясь, словно кот, учуявший дым. - Я не знаю, милорд, - покачал головой Иладор, - хозяин сам отбирал этих ребятишек по ему одному известным признакам. Все они круглые сироты, многие и родителей-то не помнят. Все изумительно хороши собой, очень умны и приветливы, таких бы разобрали по домам, как породистых щенят. Но над всеми ними висит какое-то проклятие. Всем им грозит опасность, о какой хозяин никогда не говорил мне напрямик. Эти дети будто меченые. Рядом с ними вечно кто-то умирает. Некоторых из них пытались усыновлять, но с опекавшими их людьми всегда что-то случалось, и дети снова оставались одни. Милорд Элиан искал этих горемык как одержимый, брал под опеку, окружал строжайшей защитой. Увы, ему это тоже не всегда удавалось. Дважды "скворцы" сбегали из приютов. Оба были убиты в ту же ночь. Виновных не нашли. В полутьме повисла звонкая тугая тишина, будто до отказа натянутая тетива. - Как сами дети переносят свое заточение? – хмуро спросил Дэриар, - это же невыносимо – расти под замком. - Ребятишки знают, что они в опасности, - покачал головой комендант, - не ропщут. Да только все одно сердце в клочья. Что за жизнь – в четырех стенах самые светлые годы коротать… Некоторые, бывает, плачут, матерей зовут, но это поперву. Потом привыкают. Зато сами первые на чужие слезы откликаются. Так утешить умеют, как ни одна нянька не приголубит. Был у нас истопник, роханской крови. В Войну Колец всей семьи лишился, у него на глазах жену с младшим дитем горящей крышей завалило, а двое старших на обороне Хорнбурга легли, совсем пацаны были. Он-то сам с виду выжил, а внутри мертвый был. Ходит как каменный, службу нес, а слова не вытянешь. Так повадился к "скворцам" захаживать, особенно с одним сдружился, с Петером. А через полгода не узнать его стало. Оттаял сердцем, даже игрушки детворе мастерить начал. Все за милордом Элианом ходил, просил Петера ему на воспитание дать, и мальчонка к нему прикипел – не оторвешь. - Неужели дядя отказал? – недоуменно перебил Дэриар, а комендант печально улыбнулся: - Я б руку в огонь положил, что тут-то дрогнет благодетель, не станет две души врозь держать. А только истопник наш чахоткой захворал, сгорел за неполных два месяца. Мы Петера одного оставлять боялись, так он горевал, бедняга… Чуть сам с тоски не зачах. Дэриар беспомощным жестом потер переносицу, будто ища какие-то уместные слова, но промолчал. - И правда, похоже на злую судьбу, - пробормотал Леголас, а затем очень мягко, будто проверяя вывихнутую кисть, спросил: - Почтенный Иладор, а вы знаете, где сейчас Петер? Или кто-то из других "скворцов". Если все эти события произошли еще при Элиане, значит, дети уже взрослые. Но кто-то из них наверняка помнит свои детские страхи. В ответ на этот простой вопрос комендант отчего-то отвел глаза, и Дэриар, сидящий ближе, готов был поклясться, что во взгляде Иладора на миг отразилась паника. - Только двое "скворцов" покинули приют на моей памяти, - ровно проговорил комендант, - через несколько лет после исчезновения милорда попечителя. Квентусу было шестнадцать, Ольдеру семнадцать. Это был… тяжелый год. Один из самых страшных за всю мою службу. Зима бушевала, как безумная. У нас умерли от воспаления легких шестеро детей, погиб один работник – поскользнулся, очищая от снега крышу, и прачка угорела от перетопленной печи. Я не слишком благочестив, но в ту зиму я молился, будто одержимый… Ночевал прямо тут, в кабинете, взвивался от каждого треска половицы, каждый миг ждал новой беды. А весной, едва начал таять снег, парни ушли, сказав, что без двух лишних ртов приюту будет легче. Но я не знаю, где они теперь. Ни один из них больше не подавал о себе вестей. - Только двое, - повторил лихолесец, — значит, были и другие? Комендант долго молчал, мучительно закусив губу, будто пережидая долгую желудочную колику. - Это был страшный год, - отчего-то снова проговорил он и снова замолк. А потом быстро отчеканил, словно бросаясь бегом по хрупкому, готовому обрушиться мосту: - Были еще четверо, совсем дети, старшему всего восемь. Той же весной кто-то увел их из приюта и убил. Всех четверых. Он снова замолчал, хрипло дыша и уже не утирая пот, прозрачными каплями сбегающий по вискам и путающийся в бороде. - Я не смог их уберечь, понимаете? – отрывисто добавил он, - их увели прямо отсюда, из дому, тихо и легко, несмотря на все меры защиты. Просто выманили, как котят на мясной пирожок. Два тела прибило к берегу, два так и не нашли. Потрясенный Леголас вскочил: - Погодите! Почему вы решили, что их увели? - Потому что вместе с ними исчезла новая прачка, взятая мной вместо умершей. Совсем молодая девица, невзрачная такая, пугливая. Она исчезла вместе со всеми своими пожитками в ночь похищения детей, и я нигде не смог найти даже ее следа. Никто нигде больше ее не видел, ни на заставе, ни в порту. Она проникла сюда со злым умыслом, а я сам пустил убийцу на порог. Вы все еще готовы уважать меня за истовое служение долгу, милорд кормчий? В последних словах Иладора прозвучала такая горькая ирония, что Дэриар тоже невольно поднялся из кресла: - Прекратите себя терзать, комендант, - твердо проговорил он, - вы видели, что даже мой дядя не всегда мог защитить своих питомцев, а ведь он наверняка знал, что за опасность им грозит. С завязанными глазами в бой не идут. И вы не могли сделать ничего сверх того, что сделали. - Все это я говорил себе сотни раз, - перебил Иладор, - и, наверное, все это правильно. Но отчего-то совсем не помогает. Резко обернувшись к визитерам, он стиснул побелевшими пальцами спинку кресла: - Им уже не помочь, господа. Лукасу, Мелинде, Петеру, Селии. Я не успел, не смог, не догадался. Но месяц назад из Пеларгира мне привезли еще двоих. В пеларгирском приюте случился пожар, детей на время ремонта разобрали горожане, но "скворцов" нельзя отпускать в чужой дом. Один Эру знает, что с ними может случиться. Однако теперь я знаю – только милорд Элиан мог защитить детей. А я их не уберегу. Он умолк на секунду, и кормчий, несмотря на полутьму комнаты, заметил, что у Иладора дрожат губы: - Их нельзя оставлять на произвол судьбы, - отрывисто проговорил комендант, - но я не знаю, что делать. Прошу вас, помогите мне. *** Кони недовольно фыркали, покидая приветливую тень трактирной конюшни, и жмурили на палящем солнце темные глаза. Дэриар с отвращением допил последние капли теплого вина из фляги и мрачно уставился в конец улицы, где в просвете меж домами виднелось море: - Итак, Берсар истреблял детей, а дядя Элиан защищал… И вокруг этих ребятишек больше смертей, чем в холерном лазарете. Помоги мне Мандос, если я хоть что-то понимаю в этом колобродье. Снова повесив пустую флягу на ремни, кормчий решительно обернулся к спутнику: - Я возвращаюсь в Минас-Тирит и попрошу у тетушки доступ к дядиным делам. Он был преуспевающим купцом, методичность в бумагах должна была быть одной из главных его привычек. Не может быть, чтоб я не нашел никаких упоминаний о "скворцах". - Езжай, - пробормотал Леголас, рассеянно вороша конскую гриву, и моряк обернулся, прищуриваясь: - Клянусь, ты не слышал и половины моей болтовни. Эй, милорд! А лихолесец вскинул голову, будто на миг задремав: - Езжай, - повторил он, - я останусь в Осгилиате до вечера, мне нужно еще кое с кем потолковать. С этими словами он завел обрадованно фыркнувшего коня обратно в стойло и вернулся к коновязи: - Мы что-то упускаем, брат. Не замечаем какую-то мелочь, не догадываемся связать воедино что-то очевидное, я уверен. У меня уже случалось такое. И в Ирин-Тауре, двенадцать лет назад, и совсем недавно в Умбаре. Я всего лишь допустил одну единственную деталь, которую считал невозможной, и вся прочая картина тут же склеилась сама. Надо только понять, что это за деталь. Дэриар машинально нахмурился: принц был, пожалуй, прав, но куда-то в затылок вдруг ткнулся острый клюв безымянной тревоги. - Я останусь с тобой, - кивнул он, - архив подождет. - Нет, возвращайся в Минас-Тирит, - отрезал принц и тут же сбавил тон, - не оставляй леди Улу одну надолго, ей сейчас особенно нужна семья. Кормчий еще несколько секунд помолчал, задумчиво глядя на Леголаса, и с усмешкой вскочил верхом: - Жилами чую, ты что-то затеваешь, и не надо бы тебя одного оставлять. В такие моменты меня порядком раздражает, что ты не мой подчиненный. - Меня тоже порой злит, что ты не мой подданный, - кивнул принц, - так что квиты. Я не задержусь, завтра загляну к твоей тетушке и расскажу, удалось ли что-то разузнать. Покачав головой, Дэриар дал коню шенкеля и вскоре исчез в конце улицы. Леголас же вновь наведался в конюшню, вышел оттуда с седельной сумой и легким шагом праздношатающегося отправился в противоположном направлении. Элберет его упаси еще хоть раз сунуться в проклятый город Умбар, но упаси еще надежнее забыть его уроки… Два часа спустя на улице Осгилиата появился молодой купец в фасонном камзоле гондорского пошива. На широкополой шляпе плавно покачивался пышный винно-красный плюмаж, из висящей на плече седельной сумы выглядывали несколько тугих свитков. В зубах флегматично дымилась трубка. В Умбаре дорого одетый гондорец притягивал взгляды, как виноградная гроздь влечет полчища ос, но в зажиточном и мирном Осгилиате был не более заметен, чем эта же гроздь в корзине винодела. Дойдя до приюта Йаванны Жизнедарительницы, купец вынул один из свитков, свернул в переулок за зданием приюта и зашагал по узкой улочке, деловито и озабоченно оглядывая стены домов, считая окна и то и дело сверяясь с развернутым документом. Похоже было, что он бывал здесь еще до Войны Колец и пытался теперь сориентироваться в заново отстроенных после назгульского налета городских кварталах. …Итак, на улочку выходит боковая стена приюта. Здание старой постройки, оно почти не пострадало при налете, нигде не видно свежей кладки. Широкие арочные окна слишком велики для жилых помещений – зимой комнаты с такими окнами не протопишь. Значит, тут воспитанников учат грамоте и ремеслам. Трапезная, разумеется, на первом этаже – она должна быть близко к кухне, а никто не станет таскать дрова и ведра с водой на второй этаж. Это не то крыло… Снова свернув за угол, Леголас пошел вдоль тыльной стороны здания. Вот оно… Небольшие окошки, забранные ставнями. Напротив глухая стена: в воспитательных домах и приютах кельи детей предпочитают не помещать напротив чужих окон, дабы обезопасить отроков от недобрых взглядов и дурных влияний. Однако на окнах нет даже решеток вроде той, что защищает окно кабинета. Леголас скептически поморщился: приют вовсе не выглядел неприступной крепостью. Однако почему именно эльфы? Этот вопрос сбивал лихолесца с толку. Два эльфа, отец и сын, совершавшие ритуальные убийства в Умбаре… Неужели Элиан опасался, что они доберутся до его подопечных? Но разве все они не были на одной стороне? Чего он не знает, что упускает в этой безумной, лишенной всяких закономерностей истории? Не придя ни к каким новым выводам, эльф раздраженно свернул свиток. Надо отправиться в трактир… Там наверняка можно с кем-нибудь перекинуться в карты, угостить элем и навести разговор на сироток. Можно даже намекнуть, что сам собрался взять на воспитание горемыку… Леголас затянул ремни сумки и зашагал к выходу из переулка. Как вдруг где-то наверху раздался едва слышный деревянный стук, и за спиной у эльфа что-то мягко шорхнуло о мостовую. На разогретых солнцем камнях лежал клок бумаги, перемотанный обрывком тесьмы – с виду, завязкой от передника. Эльф бегло оглянулся – переулок был пуст, все ставни плотно заперты, но это выпорхнувшее из тишины послание, несомненно, предназначалось ему. Подняв записку, Леголас сорвал тесьму: "Помогите, - гласила мятая бумага со следами свечного сала, - нас здесь убьют. Не оставляйте нас здесь, пожалуйста". Ошеломленный эльф вскинул голову и теперь готов был поклясться, что там, за решеткой, в узком зазоре меж ставнями блеснули чьи-то взволнованные глаза. Поймав взгляд Леголаса, глаза тут же исчезли, и ставень снова наглухо захлопнулся, но дело было сделано – автор записки убедился, что она не осталась незамеченной. Леголас же свирепо погрозил вверх кулаком, смял записку и зашагал дальше, качая головой с видом оскорбленного достоинства: будь ребенок уверен в отсутствии свидетелей, он едва ли спрятался бы так поспешно. Так пусть случайный любопытствующий решит, что сорванцы из приюта бросили в случайного прохожего записочкой с матерным стишком. Однако жалкий клочок бумаги жег руку, и, придя в трактир, Леголас устроился в углу у свечи и еще раз тщательно осмотрел записку. Чернила сухие, почерк без клякс, но на неопрятной бумажонке видна печать мануфактуры – ее явно сняли с тюка со свечами. Стало быть, бумагу схватили первую попавшуюся, а вот записку не набросали второпях. Вероятно, автор заготовил ее и нес вахту у окна, надеясь на появление нужного адресата. Так что же, воспитанники знали о визитерах или просто выбрали прилично одетого прохожего? Все эти вопросы бессмысленным роем жужжали в голове, не заглушая, впрочем, самого главного: неужели Элиан отбирал своих "скворцов" для того же, для чего разыскивали подходящих детей Берсар и Вист? Неужели он заботился об этих малышах и так тщательно их оберегал лишь для того, чтобы тоже принести в жертву, не дав ускользнуть в приемные семьи или попросить заступничества? Девица-убийца… После сцены у обрыва он уже знал, что даже самые юные лица и озорные глаза порой просто маски, за которыми прячутся хладнокровные охотники. Так сколько же их, этих охотников? Этот страшный вопрос гвоздем сидел в уме, причиняя почти физическую боль, и Леголас точно знал: сегодня ночью он это выяснит. В приют нет хода эльфам? Прекрасно, дядюшка Элиан. Наверняка ты продумал, как остановить своего соплеменника, пожелавшего проникнуть в твой застенок. Но едва ли ты предусмотрел, чью школу мог пройти этот вероятный злоумышленник… *** Дэриар потянулся, потер глаза и открыл стоящий на столе ящичек со свечами: за последние часы он уже второй раз заменял огарки в шестирогом шандале и как минимум десятый раз думал о том, как мудро он поступил, избрав другое ремесло. Право, среди такого количества бумаги, чернил и сургуча он зачах бы, не дожив до пятой сотни лет… Впрочем, дядя вполне оправдал его ожидания: все деловые бумаги находились в безупречном порядке, и Дэриар порой усмехался с невольным восхищением, бегло просматривая архив. Он и не знал, что дядя Элиан был так баснословно богат… Торговые суда и склады, мануфактуры суконные, шелковые и сафьяновые, скупка и обработка линдонского жемчуга и харадских самоцветов, огромные поля и бескрайние виноградники, винодельни и кузницы… Уже давно стемнело, и слуги за дверью зажигали в коридорах особняка масляные фонари, а кормчий все перебирал свитки, подшитые стопки и гроссбухи с медными застежками, с тоской размышляя, когда же среди этого бумажного моря он доберется до дядиных богаделен. Он-то по наивности думал, что тетушка сразу укажет ему, где искать нужные бумаги. Но Ула сокрушенно покачала головой: - Я понятия не имею, где Элиан держал эти документы. Он отчего-то не подпускал меня к управлению приютами. Пожалуй, именно из-за этой его блажи мы единственный раз всерьез поссорились. Я много лет не могла простить Элиану его недоверия, а сейчас думаю, может, он просто хотел от чего-то меня уберечь… Кто теперь знает? С этими словами Ула протянула племяннику кольцо, увешанное целой бахромой тонких ключей: - Здесь все, от самого кабинета, до шкатулок с перьями. Смотри все, что тебе понадобится, милый. …Дэриар мрачно жевал пирог, принесенный кухаркой. Он обыскал каждый ящик, каждую полку стола, секретера и массивных шкафов. Он нашел три гроссбуха, посвященных воспитательным домам, и ликовал целых десять минут, пока не убедился, что они содержат сухие колонки цифр с пояснениями. Да, там нашлись даже списки воспитанников с короткими пометками о поступлении, усыновлении, смерти или выписке по возрасту. Но никаких, самых прозрачных, самых беглых упоминаний о том, что кто-то из детей содержался в приюте на особых условиях, кормчий не обнаружил. - Моргот, - проворчал Дэриар, вставая из кресла и потирая занемевшую спину. Он зря потратил уйму времени, пока Леголас наверняка недурно провел время в Осгилиате. В следующий раз балрога с два он позволит этому августейшему снобу говорить ему, что делать… Но все же… Неужели дядя Элиан нигде не хранил никаких записей о своих странных подопечных? Неужели полагался лишь на память? Дэриар прошелся по кабинету, осматриваясь. Поискать тайник? Едва ли дядя был так прост, чтоб оборудовать кабинет ящиками с двойным дном или пустотами под половицей… Нет, тут что-то другое… Снова и снова оглядывая кабинет, кормчий подошел к висящей на стене карте и, как всегда в минуты задумчивости, рассеянно, почти не глядя повел пальцем по тонко вычерченной береговой линии, знакомой, будто любимый профиль на портрете. Фарлиндон… Изящный "клюв" залива Лун, врезающийся глубоко в плоть Средиземья… Дальше и дальше, мимо устья Брандуина, где ловится отличная треска. Мимо Кардолана, мимо устья Изена, который весной несет в море грязь и ветки. К корявому пальцу мыса Андраст. Какой шторм однажды застиг его там… И дальше, к Гондору, к Дол Амроту, мимо пиков Белфаласа, которые на закате сияют, словно карамельные леденцы, только что вынутые из печи. И к устью Андуина… Что это? Палец, с шорохом скользящий по плотному холсту, вдруг ткнулся в едва заметную преграду, словно в карту была воткнута вешка, какими он сам помечал пройденный маршрут. Дэриар пригляделся: над холстом виднелась крохотная головка серебряной булавки. Прямо у Линхира… А вот еще одна… Дэриар взял со стола шандал и поднес к карте, разом засиявшей соцветием серебряных искр. Две булавки у Линхира, три отмечают Пеларгир, а вот у Осгилиата целых восемь, а рядом виднеются два отверстия, словно тут тоже раньше были такие же вешки, сейчас вынутые. А вот Умбар… Шесть пустых дыр разом, две булавки… Дэриар отчетливо ощутил, как от прилива крови покалывает пальцы. В Осгилиате в общей сложности были убиты шестеро, но только двое при жизни Элиана… Неужели булавки отмечают отобранных для жертвоприношения детей? Все в портах, и ни одного в эльфийском городе. Вынутые вешки – это, несомненно, уже убитые дети. Только последние пятнадцать лет некому было вынимать из карты булавки. Мандос его раздери, если он не знает, где дядюшка держал сведения о "скворцах"… Стиснув зубы, не замечая привкуса крови во рту, Дэриар схватил карту за края кедровой рамы и с треском сорвал со стены. Перевернул задником вверх и поднес шандал к желтоватой изнанке холста. Убористые бисерные строки побежали перед глазами. Рисунки тонким пером. Детские лица невероятной красоты, названия городов, имена, имена, имена людей, неизвестных ему и уже умерших… - Эру Единый… - прошептал Дэриар, чувствуя, как вспыхивает жаром лицо, а между лопаток льет холодный пот, - морготова плешь, какой же я идиот... Выдрав холст из рамы, он трясущимися руками сложил его, сунул за пазуху и опрометью ринулся вон из кабинета.