Отвергнутый рай

(Четырьмя днями ранее) Сарн меланхолично жмурился на солнце, опираясь локтями о штирборт. Ветер был слабый, но попутный, и Конал предполагал достичь Границы самое позднее послезавтра. За спиной прошелестели едва слышные шаги – Эссил подошел к сотенному, взгромоздился на стоящий у борта бочонок и хмуро уставился вдаль. Обычно словоохотливый, Сарн всегда чувствовал, когда следует обойтись без расспросов, а потому только коротко взглянул на подчиненного и приподнял одну бровь. - Домой хочу, - проворчал Эссил, - не для меня эти деревянные скорлупки. Сарн покачал головой, пряча усмешку: он прекрасно понимал настроение соратника. С приближением Границы прежняя легкость сошла на нет, и между Уходящими и сопровождающими пролегла заметная трещина. Уходящие отряхнули безмятежность, владевшую ими последние десять дней, и будто почувствовали, что путешествие близится к концу, и пришло время заново оценить, готовы ли к прибытию в долгожданную колыбель покоя. Уже два дня, как закончились забавы в каюте кормчего, за ужином все были молчаливы и задумчивы, а Сарн и Эссил, сопровождавшие судно лишь в качестве охраны, неожиданно оказались не у дел… Оба ловили на себе неловкие взгляды, оба чувствовали, что в одночасье стали чужими всем прочим пассажирам "Варды". Непосвященные в общее таинство, почти неприлично "обычные" рядом с другими, готовыми принять последнее и главное благословение… Сарна это мало трогало: он и сам отчаянно хотел домой, пресыщенный этим бескрайним простором, слишком широким, слишком обнаженным и безжизненным для него, выросшего в Великой Пуще. Он тосковал по вековым вязам и клюквенным болотам, по горькому элю и могучим непокорным коням, по гулкому и часто холодному, но такому родному замку, по матушкиным слоеным пирогам и запаху жасмина. А потому испытывал к Уходящим тщательно скрытую, но искреннюю жалость, и ждал приближения Границы почти с содроганием. Эссила же донельзя раздражала всеобщая отчужденность, имевшая для него душок лицемерия, и Сарн видел, что тот порой едва сдерживает клокочущее в нем негодование. - Не хандри, брат, - примирительно промолвил сотенный, - скоро обратно двинем. Накупим в Линдоне подарков, по серому плащу на память, да и на родину, весеннюю глину месить. Эссил усмехнулся и хлопнул командира по плечу: - Ты и у Мандоса в чертогах унывать не будешь, а? Мне бы твой нрав… *** Вельбот был снаряжен, и даже Эссил повеселел, предвидя скорый путь домой. Уже взошли звезды, когда Конал позвал обоих сопровождающих в свою каюту и предупредил, что завтра на рассвете им пора возвращаться – Граница уже совсем близка, и к ней допускаются лишь Уходящие. Покончив с суховато-любезными распоряжениями и пояснениями на предмет обратного пути, кормчий раскланялся с лихолесцами и, уже готовый закрыть за ними дверь, отчего-то вдруг помрачнел. - Погодите, парни, - окликнул он их с самого порога каюты. Потом порылся в сундуке, откупорил бутылку вина и наполнил три кружки: - Спасибо вам, братья, - проговорил он совсем другим тоном, - вы уж простите, что с нами скучно стало. Я готовился к этому плаванию много веков, с тех пор как погибла моя семья, и сейчас ни о чем другом не думается. Почти девять сотен лет в себе дыру эту ношу, уже притерпелся, даже не ноет, если не трогать. А сейчас невмоготу стало… Так болит, будто вчера тот проклятый день и был. И другим, поди, не легче. Так что вы обиду не держите… Возвращайтесь с миром. Живите долго и радостно. Ульмо и Манве вам в помощь! Звякнули, встречаясь, глиняные бока, и Конал чуть принужденно улыбнулся: - А сейчас ступайте почивать. Легенды говорят, вблизи Границы во сне Валинор грезится, в тени самих золотых древ посидеть можно. И сны те не забываются, они самим Эру дарованы. …Сарн честно пытался заснуть уже хотя бы ради любопытства: сны ему снились нечасто и по обыкновению были совершенной чушью. Однако на душе было неспокойно, к тому же одолевала жара. Сотенный раздраженно ворочался на койке, снова и снова припоминая, все ли свои немногочисленные пожитки уложил должным образом. Не к месту накатило беспокойство, управятся ли они вдвоем с парусом, и достаточно ли на вельбот погрузили воды, а от этой мысли тут же предсказуемо захотелось пить. Совершенно лишившись надежды заснуть, Сарн встал, натянул камизу на липкое от испарины тело и уже собрался было подняться на палубу к бочке тепловатой воды, как вдруг понял, что судно стоит. Понял каким-то странным, доселе не посещавшим его чутьем, хотя Сарн был глубоко убежден, что совершенно глух к языку моря и внутреннему пульсу корабля. Но "Варда" лежала в дрейфе, почти неподвижная в ночном штиле, и кругом царила тишина. Непонятная, тягостная, напряженная тишина, словно задержанный вдох. Сарн ощутил, как его собственные нервы натянулись и готовы тонко, гадко зазвенеть. Он скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом вслух, но на протяжении всего плавания не мог отделаться от мысли, что между ним и темной холодной бездной всего несколько слоев досок. И обычная его бесшабашная отвага и предприимчивость недорого стоят, когда не во что толком упереться сапогами. Чувствуя, как напряжение начинает медленно наливаться обыкновенным страхом, Сарн коротко выругался, надел камзол и вышел из каюты. Он немедленно узнает, что за чертовщина происходит, и наконец заснет… Поблагодарив Эру, что ступеньки трапа не скрипели под ногами, сотенный осторожно выглянул наружу и окаменел: палуба была полна народу. Здесь были все пассажиры "Варды" и весь ее экипаж, даже Эссил, без камзола, всклокоченный, явно только что вскочивший с койки, был здесь, неподвижно стоя у мачты. Вот это и было всего хуже… На палубе царила мертвая тишина, та самая, что несколько минут назад выгнала самого Сарна из каюты. Замерев в непонятном, пугающем оцепенении, пятнадцать эльфов молча смотрели куда-то, куда взгляд Сарна пока не доставал, и сотенный снова ощутил, как внутренности свиваются ледяным клубком. Что за Моргот тут творится… Медленно, очень медленно, бесшумно лихолесец поднялся по последним ступенькам. Замер, глядя в темноту: там, в полуфарлонге, покачивался на мертвой зыби корабль. Незнакомое эльфийское судно с убранными парусами, озаренное одиноким сигнальным огнем. А прямо перед ним на палубе творилось вовсе сущее безумие… Какой-то чужой эльф, белокурый, болезненно худой, в темной камизе с засученными рукавами, стоял в тусклом круге света бортового фонаря. Перед ним на коленях, со скорбно опущенной головой, стояла Абель, словно грешница перед казнью. А эльф, положив на темя Перворожденной скрещенные руки, что-то шептал, хмурясь и то и дело вздрагивая, будто от сильной боли. Ошеломленный, Сарн сделал еще несколько шагов вперед и вдруг отчетливо увидел, что по бледным щекам Абель текут слезы. Справа на легком ночном ветру шелестел шелковый подол Сариэль. Прямо напротив Ларда, бледная, как утопленница, бессознательными ритмичными движениями обрывала с рукава полоску кружев. Слева прерывисто, будто в перетопленной бане, дышал Конал. А эльф вдруг крепче сжал ладони и глубоко, хрипло вдохнул, как от удара в живот. Замер, только задрожали губы, и над палубой повисла звенящая, душащая тишина. Через несколько долгих секунд он медленно, опустошенно выдохнул, и Сарн ощутил, что тоже не дышал все это время. Эльф устало уронил руки. Абель же несмело подняла глаза, глядя на него снизу вверх, легко взметнулась с колен и упала незнакомцу на грудь, заходясь плачем. Лихолесский сотенный не любил женских слез, но за века военной карьеры поднаторел в их оттенках и полутонах не хуже, чем в свисте стрел и дротиков. И сейчас он слышал – Абель рыдала чистыми слезами облегчения, какими плачут у постелей едва очнувшихся больных и в объятиях освобождённых из плена… Откуда-то из темноты выступил еще один эльф. Тихо отстранил Абель от незнакомца. Помог ей, все еще всхлипывающей, сесть на бухту канатов, и бережно прикрыл ее вздрагивающие плечи плащом. А к незнакомцу уже шагнул Конал и рухнул на колени, гулко ударяясь о доски… Сарн отвернулся. Отошел к борту, судорожно стискивая поручни и сжимая зубы. Чего все таращатся?.. Он не понимал, что происходило сейчас на палубе "Варды", но точно знал – это таинство. Невыносимо тяжкое, невозможно интимное, и ничьи бесцеремонные глаза не вправе вторгаться в ту безымянную, пугающую близость, свидетелем которой он только что стал. Он слышал еще много всего… Тот же невнятный шепот и глухие рыдания, хриплое дыхание и отчаянные вскрики, стук колен о палубу и шелест юбок. Но не мог заставить себя обернуться, всей кожей чувствуя, что все они, там, за его спиной, сейчас почти бесстыдно обнажены, ранимы и чудовищно беззащитны. Сарн не знал, сколько времени простоял у борта, глядя в ночную тьму. Быть может, час, а быть может, вечность, пока позади него раз за разом разверзался какой-то непостижимый ему единоличный ад. Он успел забыть о времени, балансируя на хрупкой грани душевного равновесия, когда чьи-то пальцы коснулись его плеча, разом выдергивая из оцепенения. Сотенный обернулся, борясь с желанием отшатнуться назад, как от края пропасти. Перед ним стоял тот самый странный эльф… Вблизи он был еще нелепей. Худоба его граничила с костлявостью, сухие мышцы, выступавшие из-под камизы, казались сплетенными из виноградной лозы. Невероятной, вдохновенной красоты лицо портил косой шрам через весь лоб и чуть неровно сросшийся после перелома нос, глядя на который Сарн испытал дурацкую потребность прикоснуться к собственному носу, сломанному за полную превратностей жизнь не меньше дюжины раз, но нимало не утратившему изящества. А эльф спокойно спросил: - Почему ты не пришел, когда я звал тебя? Сарн нахмурился: - Ты меня не звал. - Я звал вас всех. - Что ж, я не слышал. - Не лги, мой зов слышат все. Сарн оскалился: - Видать, старею, на ухо стал туговат. А вот ты мне не отец, чтоб враньем попрекать. Но ерничанье сотенного не произвело на бесцеремонного эльфа никакого впечатления. Он лишь чуть склонил голову и посмотрел Сарну в глаза с каким-то новым пристальным любопытством. - Позволь я исповедаю и тебя, - мягко попросил он, и сотенный вдруг снова ощутил тот странный, глубинный страх. - А колени перед твоей светлостью преклонять обязательно? – машинально огрызнулся он, куда больше напуганный, чем задетый. Эльф не ответил. Только шагнул вплотную к Сарну, вскидывая руку и охватывая ладонью его темя … *** Колени подломились сами, больно ударив о доски. Скрещенные руки легли поверх растеребившихся с ночи волос, и Сарн почувствовал, как где-то внутри сами собой распахиваются незнакомые ему потайные двери, изрыгая из самых темных уголков души скаредно хранимые там воспоминания… Однажды, много лет назад, Сарн едва не утонул при весеннем разливе горной реки, и теперь снова ощущал, будто его волочет безжалостный поток, и онемевшие руки бессильно скользят по камням, обдирая ногти. Бои и потери, атаки и сожженные города… Давно прощенные смертельные ссоры, давно забытые свирепые драки, давно оплаканные погибшие друзья, давно отболевшие жаркие влюбленности… Полтора месяца голода в снежной ловушке близ Пепельных гор, обглоданные шакальи кости, двое умерших солдат у дальней стены шалаша… Орочий плен, душная пещера, адская жажда и воспаленные раны от пыток… Летние пожары в Лихолесье, и Леголас, волокущий его с переломанными ребрами по тлеющему подлеску и шепчущий, чтоб он держался и не смел сбежать в могилу, как последняя неблагодарная сволочь… Снег… Сахарно-белый снег Ирин-Таура… Костерок под соснами, а он прижигает раскаленным угольком кровоточащую дыру от только что выдранной стрелы, и снег почти шипит, садясь на обнаженные плечи… Страшные глаза Леголаса в ту ночь на Плачущей Хельге… Мертвый лес вокруг родного замка… Странная девица в мужском сюрко, рыдающая над тощим желтоглазым оборотнем… "Мы ведем за собой вереницу призраков…". Кто ему это сказал? И вдруг Сарн отчетливо понял: рядом кто-то есть. Кто-то вдумчиво и бесстрастно следит за тем, как он захлебывается в потоке собственного прошлого. Кто-то безликий, бестелесный, безмолвный, с неистовым голодом впитывающий его страх и боль, его отчаяние и разочарование, его муки и наслаждения, радости и страдания, будто в воронку утекающие в ненасытную утробу этой неведомой твари. Мразь… Сарна заколотила крупная дрожь, кровь забилась в висках, челюсти свело судорогой… и он рывком поднялся с колен, отшвыривая руки незнакомца. - Пошел ко всем балрогам! – рявкнул он, - катись из моей головы!! Ты кто такой, чтоб рыться во мне своими погаными руками!! Эльф ничуть не смутился, лишь примирительно поднял ладони: - Я только хотел тебе помочь. Тебя многое тяготит, так почему не сбросить с души бремя? - Такие помощники на ярмарках по карманам лазят! – огрызнулся сотенный, - все это мое, слышишь? Самое дурное, больное, гадкое – это мое! Оно сделало меня таким, каков я есть, и никто не вправе стащить у меня ни одной слезы, ни одного синяка или рваной подметки!! А незнакомец улыбнулся, и от этой улыбки Сарну стало уже совсем не по себе: - Ты зря меня боишься, - вкрадчиво сказал он с бесящей прозорливостью, - я не вор и не возьму ничего, с чем ты не хочешь расставаться. - Я и не боюсь тебя, - отрезал сотенный, - я боюсь остаться пустой оболочкой, высосанной, как муха. Блаженным, улыбающимся олухом с васильковым венком вместо души! Лицо незнакомца посуровело: - Не смей говорить о благословенном Валиноре, как о приюте для умалишенных. - А ты меня не учи, пожиратель памяти, - Сарн произнес это почти брезгливо, - легко распоряжаться чужим добром, когда своего не нажил, а? Незнакомец замолчал, но сотенный видел, как вздрогнули бледные губы: похоже, он разозлил эту тварь… Быть может, это было неразумно, но Сарн отчего-то все равно ощутил укол удовлетворения. А тварь устало отвела с лица волосы и вдруг проговорила с неожиданной горечью: - Твоя правда, лихолесец. - Для философии слишком поздний час, господа, - вдруг раздался из-за спины Сарна чей-то спокойный голос. Сотенный резко обернулся, машинально хлопая себя ладонью по бедру, а из темноты, чуть пригибаясь под фонарем, показался тот самый эльф, что недавно укрывал плащом плачущую Абель. - Эру с тобой, брат, еще и за меч хватаешься, – с добродушной укоризной проговорил он, - здесь никто никому не враг, клянусь. - Братьев своих я всех знаю в лицо, - огрызнулся Сарн, - и тебя промеж них не припомню. - Я Орнус по прозвищу Вдовий Угодник, кормчий судна "Мельдо", - буднично пояснил эльф, кивая на покачивающийся в темноте корабль. - Предпочту не спрашивать, с чего такая кличка, - поморщился сотенный, - а какого балрога вы позабыли на "Варде"? Сарну не нравилось, что пожиратель памяти стоит у него за спиной, но заполошно вертеть головой не хотелось. А эльф пояснил: - Мы здесь кое-кого искали. - Кого же? - Тебя, - без уверток отозвался Орнус, и Сарн ясно ощутил, что тот не шутит. Но отчего-то этот прямой ответ тут же погасил в сотенном тревогу: когда дело касалось его самого, волноваться было особо не о чем. Смерти лихолесский кавалерист перестал бояться еще на первой сотне лет, а в хорошей драке вкуса было не меньше, чем в хорошем вине. - Столько хлопот ради простого вояки? – усмехнулся он, - я польщен. Только что же я натворил? А Орнус шагнул ближе и взглянул Сарну в глаза: - Не ерничай, лихолесец, тебе нет нужды защищаться. Я ни к чему не буду тебя принуждать, даю слово, лишь выслушай меня. Орнус не упрашивал и не угрожал. Он говорил со спокойным достоинством, которое невольно напомнило сотенному Леголаса и отчего-то показалось обидным, словно нахальный кормчий вздумал передразнивать лучшего друга. - Что будет с "Вардой"? – резковато спросил Сарн. - Она продолжит свой путь. - А пассажиры? - Им никто не навредит. - Чего же тебе нужно от меня? Орнус помолчал. - Ты действительно не слышал Зова? – невпопад спросил он, - того самого, на который вышли на палубу все прочие. - Да ни балрога я не слышал, - проворчал Сарн, - если б жара не одолевала, вообще не заметил бы, что судно стоит. Было слишком темно, а может, сотенный был слишком взвинчен, но он так и не обратил внимания, как просветлело лицо Орнуса при его словах. - Ты женат? – этот вопрос еще больше поставил Сарна в тупик: - А у тебя сестра, что ли, в вековухах засиделась? – огрызнулся он, и Орнус расхохотался: - Нет, у меня есть только брат, - покачал он головой, - репей похуже тебя. Да ты иглы-то не топорщи, лихолесец. Твоих спутников мы отпустим с миром. А вот к тебе у меня есть разговор. Улыбка в его глазах истаяла, будто от окна отодвинули фонарь, и Орнус твердо проговорил: - Ты не хочешь в Валинор, верно? Я тоже никогда туда не хотел. И я тоже глух к Зову. - Я всегда думал, что Зов – это просто легенда, - нахмурился Сарн, - дескать, море само позовет, и не знать больше покоя, пока не отправишься в Благословенный край. - Чушь, - отрезал Орнус, - иначе все линдонцы уже давно очертя голову ринулись бы на запад, а в Митлонде поселились бы дунландские варвары. Эльфов зовет не море, лихолесец. Их зовут Милосердные. И вот этому Зову и правда, трудно противиться. - Это те, которых Слезохлебами зовут? – Сарн с содроганием вспомнил, что позади него все еще стоит кривоносый пожиратель памяти, - я читал поэму о них, сущая скука. Но разве они… - Они существуют, и они неотъемлемая часть мироздания. Именно они очищают душу перед границей миров, - пояснил Орнус, - уходя туда, оставляешь весь груз пережитых скорбей за порогом. Таков был замысел Эру. Но есть эльфы, нечувствительные к их Зову. Нас мало, лихолесец. Безумно мало. И потому встреча с тобой для меня сродни чуду. Сарн медленно огляделся, будто на миг забыв, где находится: - Что ж, быть исключительным очень лестно. Но ты так и не объяснил мне, что тебе от меня нужно. Орнус кивнул: - Все нехитро. Я глава эскадры, препятствующей проходу судов в Валинор. И я предлагаю тебе примкнуть к нашему братству. Сарн посмотрел в глаза кормчего, в полутьме кажущиеся черными. Усмехнулся. И тут же расхохотался в голос. - Так это от тебя владыка Кэрдан велел мне защитить "Варду"? Не слишком я справный защитник, выходит, раз сам же супостатам и приглянулся, - проговорил он сквозь смех и тут же оборвал веселье, будто от удара по губам, - ты глумишься, кормчий? – добавил он резко и зло, - не обессудь, мне не до шуток. - Наша раса избаловалась и обленилась! – повысил голос Орнус, не обращая внимания на слова сотенного, - эльфы уходят в Валинор из чистой сентиментальности, забыв, как и зачем их предки оказались в Средиземье! Большей части уходящих туда вовсе не нужно! Туда вообще мало кому всерьез нужно. Вот только падок наш брат на поэмы да легенды, всем Запад подавай, да золотой горизонт, да прощальные песни. А ведь мы первые дети Эру, нам доверили этот мир, когда Анор еще не родился. Мы веками берегли Арду, как умели. Как могли, сражались за добро. И вот теперь мы бросаем ее на произвол судьбы. Хлещем вино, закатываем глаза и вещаем, что наша эпоха клонится к закату. А на деле мы просто наигрались. Разомлели среди своих библиотек, дворцов и воспоминаний, обожрались собственной спесью. Мы даже воевать уже ленимся. Сваливаем все на людей да гномов, а сами снисходим до них раз в столетие и посылаем в бой тысчонку ошалевших от скуки юнцов. Нашим гимном стало "Это не наша война". Тошнит, ей-Эру… Лицо Орнуса полыхало, губы побледнели, и Сарн видел – это не пустой гонор, не дутое красноречие. Это то самое, сокровенное и горячее, сотню раз продуманное и просеянное сквозь тонкие сети души. За это сражаются без оглядки, за это без раздумий отдают жизнь. Сотенный был воспитан в вековых традициях, и жажда отбытия в Благословенный край всегда казалась ему естественной и нормальной тягой любого эльфа. Потому собственное равнодушие к Валинору он всегда считал не очень приличной причудой, говорить о которой вслух он начал, лишь заматерев и войдя в возраст бесшабашной воинской лихости. Но и тогда Сарн продолжал тщательно взвешивать, в чьем присутствии уместно упоминать свою странность. Доселе единственным эльфом, полностью разделявшим его взгляды на этот предмет, был Леголас, и этот факт с отроческих лет объединял друзей некой щекотливой тайной. Однако этот чужак видел в пренебрежении к краеугольному камню всей эльфийской истории вовсе не юношескую придурь, а едва ли не призвание… - Дорога на Запад – предначертанная судьба любого Квенди, - медленно проговорил Сарн прописную истину. Нет, это был не аргумент в споре. Сотенный будто пробовал этот постулат на вкус, пытаясь заново оценить свою веру в него. - Нет никакой предначертанной судьбы, - отрезал Орнус, - есть лишь выбор и его нескончаемые варианты последствий. А уж называть судьбой дедовскую привычку – это сущая глупость. Сарн помолчал. Этот сумасшедший кормчий только что предложил ему плюнуть на присягу, дезертировать из армии и примкнуть к банде тех самых морских разбойников, от которых его предостерегал Кэрдан Корабел, рассказывая ему о пропавших судах. Смутьяна еще с первых фраз следовало послать к Морготу, а по-хорошему, так и вовсе уложить мордой в палубный настил и притащить на вельботе в Линдон на суд к Владыке. Но отчего-то сотенный не спешил… Было что-то в словах Орнуса, в горячей его убежденности, что невольно отзывалось на дне сарновой души тонким струнным звоном, будто все эти слова, мысли и идеи уже давно подспудно дремали в нем, сейчас впервые разбуженные. - Ты сам говорил о выборе, - сухо промолвил он, пытаясь удержаться на помосте привычного здравого смысла и не поддаться этому внезапному искушению, - так что же останется от этого выбора, если просто отрезать Валинор от Средиземья цепью военных кораблей? - Я не ставлю на пути судов вооруженную стражу, - покачал головой Орнус, - я ведь знаю, что некоторым действительно Валинор – единственное спасение. Нужно лишь уметь отличить их. - И ты владеешь этой мудростью, кормчий? – Сарн так и не сумел отцедить из своего тона сарказм, но Орнус лишь посмотрел сотенному поверх плеча: - Нет, не владею. Зато владеет он. Сарн, успевший отвлечься, вспомнил о стоящем за спиной пожирателе памяти и неистовым усилием подавил желание обернуться. - Этот вор-исповедник еще и судья? – сейчас лихолесец и не скрывал иронии, но кормчий снова оставил ее без внимания: - Ты злишься и, вероятно, напуган, - без всякого яда сказал Орнус, - потому и язвишь. Но ты поймешь, я знаю. Именно ты обязательно поймешь, потому что на самом деле и так давно все знаешь, лишь не даешь себе в этом признаться. На "Варде" всего двое эльфов, кому по-настоящему нужен покой Валинора. Абель, для которой груз веков стал непосилен, и Конал, чья боль о погибшей семье доедает его душу и вскоре доест его самого. Все прочие – лишь молодые романтики, жаждущие самим примерить на себя сказку, на которой выросли. Мы написали слишком много книг, лихолесец. Мы сочинили слишком много баллад. Наша неуемная страсть к рифмам затмила нам обычный здравый смысл. Но мы не вправе просто оставить Средиземье и уйти на покой. Сарн пристально посмотрел в загорелое лицо, по которому мерно ходил отблеск качающегося бортового фонаря: - Ты ведь не просто боишься, что хоббиты пустят наши розарии под репу и морковь, верно? – спросил он уже почти мирно, - тебя всерьез что-то тревожит. Я, признаться, никогда не думал, что будет со Средиземьем, если его покинут эльфы. Мне всегда казалось, что это невозможно, что бы там ни вещали в летописях. - Я терпеть не могу эльфийского расового снобизма, сотенный, - усмехнулся Орнус, - но одного не отменить: мы главенствующая раса Арды. Мы хранители векового порядка, стражи опыта, наследники всех обетов. Стоит нам исчезнуть, и Средиземье погрузится в хаос. Начнется новый передел земель – наших земель. Рухнут мирные договоры, за соблюдением которых всегда следили эльфы. Люди заселят Лихолесье, ведь кроме них там никто не выживет. Но им там будет слишком трудно, и они примутся за вырубку Великой Пущи, которая тут же привлечет другие людские племена, и начнется раздор. Гномы схлестнутся с гоблинами, орки же после войны доедят и тех и других. Хоббиты, вероятней всего, обречены – этой мирной расе просто не выстоять в общей мясорубке. - Хватит, - оборвал Сарн, - мороз по коже, ей-Эру. - Этого все равно не случится, лихолесец, - сухо отрезал Орнус, - потому что такая ниша в мировом устройстве никогда не останется пустой. Нас уже готовы заменить. - Что? – растерянно переспросил Сарн, - в каком еще смысле "заменить"? - Другая раса любезно согласилась занять наше место, когда все мы отбудем на запад, - ровно пояснил кормчий, только желваки дрогнули на челюстях, - а поскольку мы малость медлительны, они уже понемногу начали обживаться среди нас... …Четверть часа спустя Сарн отошел к борту, чувствуя, как тягуче ноют виски, а в горле стоит едкий колючий ком, будто его запоздало настигла морская болезнь. Стиснул поручни так, что резьба впилась в ладони. Обернулся и коротко спросил, кивая на пожирателя памяти, все так же стоящего у мачты: - Он тоже один из них? - Да, - отозвался Орнус, - и единственный, принявший нашу сторону. - Почему? - Он расскажет тебе сам. Сарн подозрительно посмотрел на Милосердного. Тот не отвел глаз. - Что ты делал с моими спутниками? - Это и есть мое природное искусство, - спокойно ответил Милосердный, - я поднимаю со дна памяти все, что лежит там веками, и даю каждому из вас всмотреться в собственное прошлое и заново его оценить. Лишь немногие всерьез нуждаются в покое, и я даю его им. Большинство же понимает, что вовсе не готово к безмятежности Валинора. Хочет уврачевать старые раны новыми победами, страстями, любовями. Жаждет не забыть ошибки, обиды, потери, а исправить, отомстить, вернуть. Им я оставляю все их воспоминания, а в придачу даю стыд, который не позволит этим дезертирам забыть о своем малодушии. А есть такие, как ты. Честные с собой и со мною. Самые редкие. - Значит, пропавшие суда… - …Они ушли в Валинор с теми, кому там место. Или же примкнули к эскадре. - А вернувшиеся… - …Доставили назад романтических олухов, которым нужно продолжать жить. Сарн долго молчал. - Вдовий Угодник… - пробормотал он наконец, - чаще всего ты пропускаешь в Валинор женщин, вроде Абель, верно? Истерзавшихся одиночеством и уставших от жизни… Не ожидая ответа, он снова уставился в предрассветную тьму. Видит Эру, он знал, что такое трудный выбор… А это и не выбор вовсе. Это сущая блажь, о которой и думать нечего… Чушь, как можно оставить родное Лихолесье? Бросить службу, родителей, друзей… Отказаться от всех своих планов, надежд и амбиций? Он же всего двенадцать лет, как стал сотенным… А как же Леголас? За ним и присмотреть будет некому… Сарн медленно обвел взглядом палубу. Зачем-то посмотрел на собственные руки, иссеченные тетивой. Затем поднял глаза на Орнуса и без колебаний проговорил: - Я согласен.