ivory tower

      Лип похож на автопортрет молодого Шиле, у Липа красивые глаза – так говорила Хелен, пока не ушла. И, наверное, даже не в этом проблема (просто от этой 'даже не проблемы' Галлагер топится в стакане посреди дня), а в том, что глаза у него одни, глаза у него свои, и это не то, что ты протянешь на раскрытой ладони – да, давай, посмотри вместо меня и скажи еще раз, что я не прав.       Затертая стойка в 'Алиби'. Мутный след от помады на стакане – он мог бы сказать об этом, но он устал. И слишком грязный, чтобы брезговать таким.       Слишком Галлагер, чтобы брезговать вообще.       С головы до ног в пыли Южной стороны, где-то глубоко внутри – наверное, от сожженных мостов зола.       Ни цента в кармане и ни души за спиной; да, кто-то, может быть, прямо сейчас буравит взглядом сквозь старую кожанку – только не подойдет и не скажет ни слова, а если и скажет, то Липу не сдалось ни звука из того, что уже наизусть выучил. Да, инфантильный придурок, да, протрезвею-пойму-повзрослею наконец, спасибо за совет; это, наверное, не так сложно, когда не просыхаешь с девяносто седьмого года, или когда ты сам пустил по пизде свою жизнь.       Как все пустили, просто черт знает, с каких пор он чужой в этой огромной стае, где никто никого не растил, но каждый осторожно помог ближнему сильней врасти ногами в землю, испоганенную асбестом.       А утром Фиона посмотрит на него, похмельного и заспанного, и спросит о том, неужели ему никуда не нужно.       А Йен только дернет плечом и скептически ухмыльнется – и смотреть не нужно, чтобы знать, – потому что ни одному из полюсов его крайне больной, почти разрушенной и чертовски знакомой личности не нужен такой старший брат, и заботливая рука ему – ни на правое плечо, ни на левое.       А… а к черту; с десяток имен и один и тот же прозрачный взгляд – возвращайся туда, где ты должен быть, Лип (ту, что не прогнала бы, Галлагер упустил слишком давно).       'Возвращайся туда, где ты еще больше всем чужд'.       А дома – пусть ненадолго, пусть так – немного греют призраки прошлого, хоть и послевкусие паршивое. Чуть сильнее, но с тем же паршивым послевкусием, греет этанол – правда, и тонуть проще; сила Архимеда, черт бы ее побрал.       Дома совсем не думается о том, что старый, высокомерный, склонный к софистике неудачник-профессор может просто читать морали ради забавы, пользоваться еще не исчезнувшими остатками уважения, украсть идею для работы, а потом выбросить тебя, как недокуренную сигарету. Это ведь только Лип курит до фильтра и пьет до дна; только у Липа вечно пустые карманы и крайне полная картина мира, в которой есть место факту того, какое все непостоянное.       И сейчас на дне еще плещется чуть-чуть – в отражении его глаза, усталые и красные. Его глаза – не Фрэнка. Хотя ему говорят, что докатится.       Не повторит, потому что не такой же.       Просто парень, которым побрезговали люди в башне из слоновой кости.       И если подыхать – то прямо у подножья; чтобы пыль снаружи, гниль внутри и отравленная дешевым пойлом кровь никогда не отмылись с белых ступеней. Если подыхать – то по эту сторону.       Похожий на молодого Шиле Лип Галлагер спотыкается прямо у скрипучей калитки, когда она говорит ему металлическое остопиздевшее 'привет'; он хватается за железные прутья. Смотрит на руки – белые дрожащие пальцы, черные испачканные ладони.       Пора домой.       К черту слоновую кость. И башни к черту.