Как так?

      Чимин говорит:       — Давай селфи, Чонгук.       Конечно, давай, Чонгук любит селфи, он на них так классно получается, все говорят. Делает в камеру взгляд как надо, прищур там, огонь, искра, ёпта, чтоб фанючкам ссыкотнее было.       Круто же. Куда ни повернись — тебя снимают, куда ни улыбнись — все визжат.       Школьные друзья, конечно, пинают, мол, зазнался Гукич, мол, ходит петухом, а простой такой был, как бумажка в тыщу вон, родная и привычная.       Теперь Чонгук — бумажка в миллиарды вон, и ее в руках подержать не каждому дано. Чимин вон держит, а в камеру прямо видно, что Чонгук даже не пытается подыграть, даже руками не поддержит. Чимин сползает по его спине, но продолжает цепляться, упрямый. Белоснежная кофта на Чонгуке из-за этого натягивается, обрисовывает контур мускулистых рук, рельефной груди.       Фанючки делают фап, делают стоп-кадры, режут видосы на куски и гифки, а Чонгук даже ничего не сделал для этого.       Он просто тот, кого любит камера, сцена, любой свет, миллионы телок и даже не телок, и даже похеру, что прыщи вылезают от едрючей тонны краски на роже, с которой они ходят чаще, чем без нее, похеру, что кто-то там пытается трендить теги «свали Чонгук, тебя слишком дохера!». Да хоть захлебнитесь им, вы всё равно знаете, что он охуенный, и ничего вам с этим не поделать.       Золотой манне вырос в платинового альфача, так его называют на всех мыслимых и немыслимых форумах, обсуждая его охуенные ляжки, приписывая «идите нахуй, ебучие хейтеры, наш Чонгук-и даже прыщавый круче вас всех вместе взятых».       Чимин мажет его лицо очередной супер-пупер пенкой для умывания, говорит, что это должно помочь, подсушит, и никто больше не увидит, что чонгуковы гормоны рвутся наружу, и звучит это как бы красиво, а вылезает не очень-то. Чонгук сидит на краю ванны с торчащим хвостиком на башке и не отрывается от телефона, криво улыбаясь своей заднице, мелькающей в постах с разных ракурсов.       Ему вообще до фени, что там у него на лице, гримеры всё замажут, а что не замажут, то Чонгуку простят, стоит лишь шлепнуть посмачнее ляжками друг об друга. И после снова прочитать — как же, блять, штаны не рвутся, какие крепкие в Корее штаны, держат в узде такую мощь.       Он честно пытался. Пробовал не дать себе поверить во вседозволенность. Но ему с каждым днем всё больше прощают, и это не есть хорошо, потому что реально нельзя быть таким равнодушным с хёнами.       Нельзя не обращать внимания, когда Намджун признаётся, что четверо из них — команда вторых планов. Нельзя молчать, когда Юнги отвечает — да, музыку, которую они с Намджуном пишут, слушают потому, что смотрят при этом на манне-лайн. Каждому, мол, своя функция. Тэхён, он как-то держится еще, по спине там похлопает, скажет: «Эй, хёны, вы чего, неправда это всё, вы клёвые».       А у Чонгука язык будто деревянный, он так подолгу молчит, что когда открывает всё же рот, чувствует, как трещит грим на роже. И закрывает обратно, потому что правда не знает, как это делается — поддержание гармонии в коллективе, забота о чужих чувствах, защита своего перед стаей, нет, ордой истекающих слюной зверей, которые платят за то, что они здесь, по эту сторону камер, сцен, микрофонов.       Юнги устало трет виски, сидя в студии их общаги перед клавишами. Намджун, прикрыв глаза рукой, сползает задницей с маленького диванчика и что-то бормочет, подсматривая в бумажку в другой руке.       Чонгук стоит в дверях и думает, что на самом деле вот кто у них работает. Без сна, без помощи, и крутануть задницей тут вообще никак не поможет. А Чонгук потом выйдет на сцену и эти слова, что Намджун сейчас выдирает из себя, споет, а все будут визжать — молодец Гук-и, круто как спел.       Да, он тоже не прихлебало, все они. Работают над собой, кто учится, кто в аранжировках ковыряется, в зеркалках ночами пропадает, как и Чонгук.       Он правда пытался. Но это бесполезно. Как? Остановиться посреди выступления, взять за шкирку Намджуна и вытолкать вперед? Мол, посмотрите, блять, он же охуенный! Он умный, он вообще не урод, как сам на себя наговаривает. А вот еще Джин, он что, прозрачный или, блять, метр от пола? На плечи его посмотрите, на то, как он сидит, он самый мужицкий мужик, Чонгук бы сам влюбился!       Но так не сделаешь.       И Чонгук продолжает засыпать на спине, потому что Чимин просит выдержать маску, потому что «ты же в центре, Гук-и, твоя кожа должна быть не хуже моей, ты же у нас красавчик».       Сначала это было даже приятно — ощущать себя космически, неебически желанным и всем нравящимся, а потом затошнило. И уже не получается прятать презрение в глазах, и всё, на что хватает выдержки — успевать менять раздражение на хотя бы пустое нейтральное «ничто», когда поворачиваешься от фанатов к хёнам.       Потому что они не заслужили быть теми, кто бесит, как вся эта бесконечная кутерьма, беготня, блеск и пафос. Они — хорошие.       — Давай селфи, Гук-и!       Гук-и дает, конечно же, но замечает почему-то, что Чимин не в камеру смотрит.       Чимин не смотрит в камеру уже очень давно! Только идиот не заметил бы!       До Чонгука доползает мысль, что Чимин не постил свои селфи с ним уже… Хватается за телефон, листает, листает, вот с Хосоком, вот с Юнги, с Тэхёном, со всеми.       Кроме Чонгука.       — Хён? — зовет Чонгук.       — Что?       — А где наши фотки? — Чимин, был бы похитрее, разрулил бы внезапный неудобняк, но это же Чимин, он искренний раньше чем сообразительный. Прячет глаза. И почему-то телефон за спину. — Хё-он?       Толпа восторженно гудит, за спиной слышатся визги «вау, чигуки, кьептааа», а Чонгук зажимает хёна в угол и отнимает телефон, крепко держит голову Чима под мышкой, всем фансервис, а Чонгуку — в галерею залезть, до бесконечности листать тонны фоток и нигде не увидеть себя.       Он отдает телефон и смотрит Чимину в глаза так, будто тот его предал. В голове мигают теги «тебя слишком дохера», и вот на тебе, есть, оказывается, место, где Чонгука нет вообще. Обида? Ревность? Все есть, а его нет? Как так?       Нет, это что-то другое. Это как будто Чонгук ощутил вдруг, как Чимин себя чувствовал, сползая по его спине и не находя поддержки. Как будто услышал «пожалуйста» в ответ на так и не сказанное «спасибо» за то, что Чимин, у которого глаза слипаются, упорно ночами делает ему маски. А потом приходит, чтобы снять, когда Чонгук уже видит пятый сон, обнимая телефон.       Чонгук вдруг понимает, кем он стал.       Дерьмом. Огромной ходячей кучей дерьма в красивой обертке, а в чиминовых глазах он всё равно тот, за кого стоит волноваться, кого будешь оберегать и защищать, потому что он, Чонгук, когда-то стал им не чужим.       А себе чужим.       Чимин тянет за руку, просит подождать, «ну куда ты, тебе в туалет надо, что ли».       Чонгук закрывает перед ним дверь ванной и сползает на пол. С чего так хреново, будто разбудили после кошмара, но не сказали, что это просто сон, что всё хорошо?       Чимин там, снаружи, просит открыть, а Чонгуку здесь внутри страшно.       Страшно, что его нет в телефоне того, кто самый теплый и преданный. Того, кто продолжал не замечать, как внутри у Чонгука всё замерзло, покрылось коркой равнодушия. Все смирились, пятеро из шестерых позволили ему мерзнуть на троне собственной важности, возвышаясь над всеми, и только Чимин продолжал карабкаться, просить протянуть руку, чтобы вложить в нее тепло, и соскальзывать по льду игнора.       Чонгук закрывает глаза, слышит, как трещит сломанная задвижка, как открывается дверь, а через секунду в его ладонь вкладывают что-то холодное.       Телефон.       Он смотрит на экран, на Чимина, а тот убирает блокировку, открывает какую-то папку, так, чтобы Чонгук видел, в ней находит еще одну, со значком замка, и вводит пароль.       Бесконечная вереница чонгуковых лиц. На сцене, на стадионе, в гримерках. Чонгук везде смотрит в камеру, Чимин везде смотрит на Чонгука. Смотрит так, будто просит: «Повернись, умоляю», «Я здесь, видишь? Прямо рядом, не в камере, а возле тебя».       Чонгук видит. Смотрит в чиминовы глаза и видит, что они выдали тайну, и теперь пытаются спрятаться.       Будто не камень, а целый Стоунхендж свалился с души. Телефон летит на пол, Чонгук впивается в губы, забывая успеть подумать, что он делает, запускает пальцы в рыжие волосы и крепко держит, с шумом втягивая воздух и запах Чимина, и целует до головокружения.       Чимин отвечает так, будто хлещет взахлеб живительную воду, будто ползал по пустыне сто лет и чуть не умер от обезвоживания, забирается Чонгуку на бедра и уже сам сжимает его лицо руками. А Чонгук думает, что чиминовы ляжки покруче его будут, мощные, как сама сила, горячая и живая, перекатывается под руками, поддается ласке, и легкий, еще еле слышный запах мускуса прорывается через парфюм, сносит крышу, будоражит чертовы чонгуковы гормоны, но теперь он точно знает, куда их выплеснуть, чтобы не вылезли на роже, знает, чем расколотить к херам свой ледяной пьедестал, чтобы глыбы обрушились и стали ступеньками для тянущегося к нему снизу Чимина.       Сердце стучится об ребра и восторженно орет, что есть в этом мире место, где Чонгука не видно за остальными, но зато он в самой глубине, самый важный и нужный, и дело даже совсем не в его охуенности.       А в том, что для одного теплого Чимина Чонгук — настоящий.