С такими друзьями...

      Если бы всё было просто, история бы не стала столь интересной. Теперь несуразному триумвирату во главе с Вестой предстояло вернуться в убежище и сообщить Астрид безумную новость. Нордка уже успела аккуратно вскрыть письмо, чтобы прочесть его без комментариев начальницы. Цицерон, похоже, уплыл сознанием куда-то очень далеко, разглядывая всё вокруг. Люсьен же поворчал немного о том, что Веста не должна этого делать, но замолчал, тяжело вздохнув перед этим. Огорченно шумно выдохнув, Веста бросила письмо в руки шута, которое, к счастью, было поймано и не пострадало. В противном случае их микро-поход превратился бы в погоню за письмом в пределах Скайрима и не только. Люсьен, благоразумно отобрав важное сообщение из рук безумца, принялся запечатывать его обратно, а Веста начала свое печальное повествование: — О Ситис, что за личные письма пишут нынче. Всё так сухо и скучно, словно канцелярский отчёт. Как можно так писать письма? — ни один из мужчин не решился сказать вслух о том, что в письме идет речь об убийстве императора. Цицерон всегда оставался в своей тарелке — он свихнулся уже давно. Пошатнувшийся разум помогал ему вникнуть в безумную речь драконорождённой. Люсьен уже просто привык и даже не стал вслушиваться в то, что на этот раз не угодило нордке. Все, кто имел «счастье» познакомиться с ней знали — хоть камни с неба, хоть еще одно вторжение даэдра в мир людей, хоть война драконов, — а речь свою она закончит, раз уж начала. Этот раз не стал исключением, заклинание настигло Довакина в тот момент, когда она уже заканчивала свое возмущение. Маги обычно не обращают внимание на точность попадания своих заклинаний. Именно поэтому шип из льда пролетел над головой девушки, едва задевая волосы. Но, чтобы разозлить человека с кровью дракона в жилах, хватило бы и отвернуться от него, не сказав ни слова. — Вам заняться нечем что ли?! Откуда вы опять вылезли вообще?! — Мы здесь чтобы покарать фальшивку во имя лорда Ми… — мужчина издал предсмертный хрип и упал перед Люсьеном, который уже вытирал призрачное оружие об одежды. — Много болтаешь для убийцы. В Пустоте нет боли… — загадочно произнёс призрак, пряча взгляд под капюшоном. Это действие напрягло не только двух оставшихся противников, но и союзников. Что вообще только что пришло в голову Лашанса, заставившее его броситься в бой первым? А ведь ещё пару минут назад он выбивался из стройных рядов трио весьма адекватными рассуждениями. Двое других, судя по фигурам — ещё один мужчина и женщина, вышли наконец из состояния паники. Люсьен и Цицерон, хорошо осознавая, что тут и одного из них будет достаточно, синхронно ринулись в атаку. А Веста, видимо, и не собиралась присоединиться к ним. А зачем? Оба её спутника явно больше знают о ремесле отбирания жизней. Но, как у призрака Лашанса часто случается, он снова замешкался в бою и, всадив шею культистки кинжал, так сказать на прощание, растворился, получив огромный электрический заряд. Цицерон же справился со своим противником настолько быстро, что тот даже не успел начать читать заклинание. Весту передёрнуло. Похоже, тогда в убежище он и не пытался всерьёз её ранить или просто не сосредоточился в приступ ярости. Настроение у имперца явно улучшилось, даже несмотря на потерю их призрачного компаньона. — Нужно убрать их с дороги хотя бы. В Скайриме на дорогах, конечно, стрёмно, но трупы мы здесь не бросим, — шут молча согласился со Слышащей и подхватил одно из тел, утаскивая в ближайшие кусты. Веста подхватила другого, печально подумав, что Люсьен сразу бы схватил третьего, и они бы справились в один заход, а не в несколько. Ей достался тот, которого призрак убил первым, с перерезанным горлом. Веста морщится, увидев в глубоком красном разрезе что-то слегка белое, почти сразу за разорванной напополам трубкой трахеи. Тянет выплюнуть весь свой скудный обед прямо на дорогу, но она сдерживается, молясь, чтобы чужая голова сейчас не оторвалась и не упала. Когда она убивает что-то или кого-то, она не задумывается о том, насколько это тошнотворно и ужасно в своей сути. Но когда ей приходится скрывать последствия чужой ярости — это ощущается сполна. Что вообще взбесило Лашанса настолько, что он пробил горло аж до кости? Веста и думать не хочет, нужно лишь поскорее избавиться от тела и больше никогда о нем не вспоминать. Вдруг она чувствует судорогу в желудке. Только не снова… Девушка панически отбрасывает от себя тело, словно забыв насколько этот мужчина тяжёлый, и выбегает обратно на середину дороги. Тело отлетает так далеко, словно это была тушка кролика, а не взрослого мужчины. Голова все-таки отрывается. И еду она все же переводит попусту, так, как тянуло несколько минут назад. Кружится голова и сильно звенит в ушах. Голос Цицерона, заметившего резкую смену поведения напарницы, теряется в этом страшном шуме. Нужно бежать куда-то, где никого нет. Где она никому не сможет навредить. Где все будут в безопасности. И сама Веста, и люди вокруг. В голове мельком проносится ироничная мысль, что она не должна представлять угрозу ни для кого, ведь она — герой и спаситель, а не злобный монстр-убийца. Девушка делает шаг, но её шатает, как редгарда из недавнего сна. Наверное, она тоже сейчас упадёт, как он, плашмя вперёд, и под ней растечется такая же кровавая лужа. Это кажется вдруг смешным. Но голод не утихает, разгорается все сильнее, а Цицерон настойчивее зовёт откуда-то сзади. — Всё нормально, Цицеро. Займись делом. Мне сейчас полегчает, — последние слова она произносит скорее чтобы подбодрить себя, чем чтобы успокоить хранителя. Взгляд никак не хочет сфокусироваться на чём-то одном. Да что же происходит? Разве голод должен так проявляться? Веста паникует, пытаясь вернуть контроль над телом, но ничего не выходит. И взгляд всё же останавливается на последнем трупе, который нордка старалась не замечать всеми силами. Ноги будто идут сами, а руки не по воле девушки достают двемерский кинжал из-за пазухи.

***

Очнулась драконорождённая, уже сильно распотрошив тело несчастной данмерки. Удача все ещё была на стороне Весты — очнулась она глубоко в лесу, значит мало кто мог её увидеть. Нордка упала под ближайшее дерево и облокотилась спиной на ствол. Одна из малочисленных птиц начинает свою звонкую трель. А ведь девушка почти забыла, что сейчас весна. Она вяло выплюнула оставшиеся куски сектантки изо рта и подняла глаза к небу. Такой хороший солнечный день, удивительно безоблачный для Скайрима. В ветвях прячутся какие-то птицы, распевающие трели, их собралось уже больше. Солнце ласково греет измазанное в чужой крови лицо. Очень приятно. Почему же она снова испортила такой замечательный день? Что же с ней происходит? В Скайриме много страшных и странных вещей могут заставить человека нападать и есть других людей. Но состояние, в которое попадает довакин, невозможно ни с чем сравнить. Мысли поглощают её полностью, поэтому девушка даже не вспоминает про компаньона, чьё приближение осталось незамеченным. — Слышащий пришла в себя? — с небольшой опаской спрашивает шут, встав немного поодаль. Девушка вздрагивает, но быстро приходит в себя. Действительно забыла, что кто-то её куда-то сопровождал. — Ты в порядке? Ты не ранен? Я нападала на тебя? — нападает какая-то непонятная апатия. Череда вопросов идёт вяло, для галочки. Веста даже закрывает глаза. Как же болит голова. Всё становится таким глупым, нелепым и запутанным, как в любой книжке второсортного сиродильского писателя, который пытается обратить на себя внимание всеми силами. — Мне, в любом случае, очень жаль, что тебе довелось это пережить. Я не хотела. Но я ничего не помню. Во имя Восьми и Одного, зачем я вообще кого-то слушала и взяла тебя с нами? — добавляет, но уже тише, чтобы не обидеть Цицерона. Мужчина вдруг начинает хихикать. — Всё останется в тайне? — спрашивает Веста с ноткой надежды в голосе. Как она объяснит смерть одного из членов братства в убежище? Ей не хочется убивать знакомого… — Конечно! Тайна до самой могилы, — он сдавленно смеётся и уносится куда-то из леса. Веста тяжело вздыхает… Лишь бы все обошлось. Самой ей уже определённо не справиться с этим голосом. Нужно попросить помощи. Вот только у кого её просить? Голос явно большее, чем просто порождение её подсознания, он берет контроль над ней даже тогда, когда она не слаба. Хотя может он смог это сделать из-за того, что она замешкалась, оттаскивая мертвеца с дороги? Девушка бьётся головой о ствол и всё же открывает глаза. Всё не так уж плохо, в сущности? Цицерон безумен, было бы сложнее, если бы он был в порядке психически. Но, кажется, он воспринял всё нормально… Может, он просто беспокоится о том, что может потерять Слышащего Матери. Драконорождённая осматривает свою одежду, нужно было двигаться дальше, но человек, чья одежда пропахла трупным запахом, явно привлечёт ненужное внимание стражи. Лгать девушка умела почти так же хорошо, как и её учитель — Бриньольф. Значит, можно было выкрутиться как-нибудь. Пусть это будет нереально тяжело. Так и приходится идти через Ривервуд… Наверное, лучше искупаться в реке самой и выстирать одежду прежде, чем идти куда-либо. Так проблем будет в разы меньше. Веста кое-как поднимается на ватных ногах и движется в сторону Белой реки. Здесь неподалеку как раз есть укромное место, почти под самым склоном, где образуется подобие водопада. Вода там чуть теплее, несмотря на постоянное бурление. Откуда-то сбоку слышится одна из песен Цицерона. — Не следуй за мной какое-то время! Мне нужно привести себя в порядок! — Веста кричит куда-то в сторону, где предположительно должен быть Цицерон. Но, похоже, сейчас услышал её только лес. Так и придётся мыться прямо в одежде… Девушка осторожно пробирается через лес к берегу. Снимает тонкую алую перчатку без пальцев и погружает руку в воду. Вода сегодня как-то особенно хороша, между тёплой и ледяной. Слышащий настороженно осматривается. Даже оленей нет поблизости, настораживающе, но хорошо. Снимает капюшон и черно-алую мантию со знаком Братства. На девушке остаётся только черная рубашка с широкими рукавами и черные штаны с широкими штанинами; очень забавно, что эта одежда слишком мешковатая для того, чтобы сражаться в ней нормально. Девушка оглядывается повторно, никто не появился. Она осторожно снимает оставшуюся одежду и прячет между камнями на берегу. И спускается в реку, заплывая за валуны от лишних глаз. Её тело, от кончиков пальцев ног до ключиц покрытое рубцами и шрамами, полностью окутывается водой, которая смывает остатки и запах чужой крови. Девушка прислоняется головой к камню и рассматривает один из своих любимых. Следы от зубов самого Алдуина на правом плече. Не была бы Веста странной — не стала бы героиней. И не сунула бы руку в пасть Пожирателя мира, да. Мысль сразу показалась ей отнюдь не гениальной, но что ей было терять? По крайней мере, это было забавно. Особенно та часть, когда дова понял, что она сама даёт ему укусить свою руку. Она засунула руку с клинком в его пасть, дракон тут же схватил её, а девушка воткнула клинок вертикально вверх. Алдуин взвыл и выпустил добычу, оставив очень глубокие рубцы. Партурнакс ругал её за это, говоря о том, что это могло сделать её беспомощной. Но всё обошлось. В этот раз. У неё слишком много шрамов, чтобы хоть кто-то видел буквально историю её страданий. Интересно, есть хоть кто-то, кому довелось испытать что-то подобное? Нет, таких идиотов в мире больше нет… Она ныряет несколько раз, пытаясь вымыть кровь из волос, а затем утаскивает одежду из тайника в воду, где старательно выполаскивает и едва не терят штаны с уплывающим лососем. Второй раз Астрид в это уже не поверит…

***

— Цицерон, ты хотел быть Слышащим сам? — Веста пытается развеять неловкую атмосферу этим вопросом, но, кажется, делает только хуже. — О… Ну да… Да, — нервно отзывается шут со сдавленным хихиканьем. — Я пробовал слушать. Старался. Но Мать Ночи никогда не говорила с бедным Цицероном. Тишина просто… Сводит с ума. О, но это было раньше! Сейчас всё не так! Теперь Слышащий — ты. И Мать Ночи избрала тебя не случайно, наверняка! Цицерон будет счастливым Хранителем, — он заканчивает говорить с какой-то странной тоской. — Хорошо, что ты Хранитель, с тобой мне явно будет проще во всем разобраться, — девушка предпринимает еще одну попытку как-то сгладить напряжение. Но шут лишь издаёт «Эээ» непонятной интонации и замолкает. Кое-как договорившись с трактирщиком, Веста сняла две комнаты, и, при поддержке Цицерона, дело даже не закончилось дракой. Так как Люсьена не было, должен быть кто-то, кто будет ловить довакина и вовремя останавливать мордобой до его начала в тот момент, когда её начнут отчитывать за лужи на полу, стёкшие с одежды. Девушка, злобно поскрипев зубами, кажется, забыла про всё вокруг и упала на жёсткую деревянную кровать, едва прикрытую соломой и мехом.

***

Она осторожно открывает глаза. Голова болит гораздо сильнее, чем прежде, так, словно её несколько часов лупили по ней замороженной рыбой. Долго и настойчиво. Поэтому зрение никак не фокусирует в одной точке и плавает туда-сюда, усиливая головную боль. — Просыпайся. Твоё время пришло, — откуда-то со стороны звучит незнакомый голос, уверенный и очень спокойный. — Моё время? — Конечно. Тебе, наконец, возведут в ранг высших жрецов, как ты хотел. Зрение вдруг становится четким и даёт детально рассмотреть высокого мужчину в достаточно вычурной одежде и странной маске на лице. Веста вдруг узнает эту маску и изо всех сил сдерживается, чтобы не отшатнуться в ужасе. Это желто-зеленая, пока ещё яркая, маска Кросис. Значит, этот мужчина — драконий жрец Кросис. Один из ярых последователей культа драконов, который стал нежитью после смерти. И если Весте не изменяет память, а она никогда ей не изменяет, именно ему девушка пробила голову секирой в прошлом году. Вышло тогда забавно, потому что голова пробилась, а маска очень упрямо нет, после чего пришлось забрать секиру вместе с головой и маской домой, чтобы там разделить это на составные части аккуратно. — Может, немного повременить? Я чувствую себя немного плохо. — Это нормально. Все пройдёт, когда ты будешь окончательно готов. Тебя ждут, приведи себя в порядок. Он выходит в… никуда. То есть девушка не видит ни двери, ни полога, куда мог бы исчезнуть Кросис. Неужели это снова какое-то дурацкое испытание? Ей нужно опять притворяться и «следовать сюжету», как на Пути паломника? Оружия при ней нет, её одежды и безразмерной сумки тоже. Значит, придётся играть по местным правилам. Она осматривается: есть только кровать, довольно роскошного вида, не то, что в таверне, и шкаф, которого, Веста отцом может поклясться, раньше не было. Похож на обычный платяной, только более простой. И покрытый узорами и надписями на драконьем. Прочитать это она точно не сможет. Внутри на полках она находит части одеяния драконьего жреца и сапоги с меховой оторочкой. Очевидно, другого выхода, кроме как притвориться жрецом у неё нет… По крайней мере, Веста его так и не нашла. Забавно, ведь из того, что узнала девушка из многочисленных записей, барельефов и кривого перевода надписей на Стенах Слов, исходило, что все жрецы — исключительно мужчины. По какой-то там важной причине. Что-то неладное происходит, и нужно срочно понять что. Её одеяние чёрное, она ни разу не видела, чтобы драконьи жрецы использовали этот цвет. По чёрной ткани золотыми нитями вышиты странные узоры, как на барельефах. Роскошно. Веста не может не признать, насколько тонкая и искусная это работа. С интересом разглядывает ткань, которая ложится на неё идеально. Будто сшили её пару дней назад исключительно для неё одной и только по её фигуре. Как у Верховной королевы или Императрицы. Девушка надевает поверх одеяний золотой легкий доспех, который сделан, похоже, исключительно для красоты. И, конечно, что-то вроде обруча. Мило, но слишком по-маговски. Веста колдовать никогда не любила, это оказалось для неё слишком напряжно, стрелять из лука гораздо проще. Как только она застегивает последние маленькие ремешки, появляется дверь. Словно из ниоткуда, из пустоты. Железная, как и во всех руинах, но только не проржавевшая. Все такое ухоженное и новое… Нордка осторожно приоткрывает дверь и осматривается. Кросис разговаривает с другим жрецом. Веста приглядывается, на нем тоже есть маска, синяя с серебристым отблеском. Это Морокеи. Когда они с Уриэллой были в Лабиринтиане, он даже говорить с ними пытался, в отличие от других жрецов. — Уже готов? Тогда выходи, — Морокеи очень быстро замечает её. — Мы собрались ради одного тебя. — Да. Уже иду. Я задержала всех, да? Простите, — Веста понятия не имеет, как к ним обращаться и как говорят жрецы в целом. Морокеи тяжело вздыхает. — Раз уж выбор пал на тебя, будь добр, говори о себе в правильном лице. Это уже обсуждалось. Веста поджимает губы, вот и решилась загадка «все жрецы — мужчины». — Она скоро привыкнет, Морокеи. Главное ты не забывай к ней правильно обращаться, — осторожно осаживает второго жреца Кросис. — Он прав, нельзя оставлять владения надолго. Идём. Её ведут коридорами куда-то в центр руи… пока ещё храма. А за ними следует целая вереница охраны и слуг, причем среди и тех и других есть как мужчины, так и женщины. А жрецы только мужчины. Веста ошибается: её ведут не к центру, а на улицу. Это Лабиринтиан. Странно, что Морокеи так беспокоится, если это место входит в его земли, ему не пришлось покинуть свой пост… Святилище по центру только строится, а в небе летают драконы. А ещё здесь огромное количество жрецов без масок, их слуг и других членов культа. Веста никогда не задумывалась о том, сколько их было. Сколько из них обратились против своих господ. Сколько погибло под гнётом. Девушка осторожно поднимает глаза, здесь действительно все верховные жрецы. Она сразу узнает Вокуна, Накрина, Рагота… Всех, кого она сразила и упокоила навсегда. Неужели возведение в верховные жрецы и правда такое важное событие, что присутствовать должны все? Девушка мельком замечает молодого жреца с деревянной маской в руках, удивительно. А ведь она сама надевала её, да и все эти маски она хоть раз, но надевала. А маску Морокеи, чего таить, вообще подарила архимагу. Отчего-то кажется ей, что этот жрец был бы зол, узнав об этом. — Мы привели его. Всё готово, — сообщает Кросис. — Нет. Не всё. Господина ещё здесь нет, он должен явиться уже скоро. — Ну вот, зря меня торопили, — со смешком хмыкает нордка, после чего её тут же обдают злым, определённо злым, взглядом Морокеи, Вольсунг? (она никогда не пыталась запомнить их имена, в голову сами по себе засели только те, кто бил чуть больнее, чем другие противники) и ещё пара верховных. Они все слишком сильно напряжены, даже более менее спокойные Кросис и Накрин. Кто-то со стороны дотрагивается до её плеча и начинает говорить: — Очень рад за тебя. Это огромная честь — стать избранным. Ты молодец, — Веста не поворачивается, потому что что-то в голове четко осознает «Сейчас нельзя поворачиваться и говорить с кем-либо». И это осознание ужасно сильно внутри неё. — Отстань от него, Мирак. Все разговоры после. Ты знаешь правила. Мирак. Где она слышала это имя прежде? Определённо где-то слышала. Нужно вспомнить. Почему это имя так важно? — «После» мы отправимся на Солстейм. Я просто говорю, что он молодец. Мирак. Солстейм. Между ними есть связь. И Веста знает, в чем она состоит. Но никак не может вспомнить. Мысли настойчиво сбиваются размышлениями о драконьем культе и политике с Морровиндом. Великий Акатош, да на кой ей вдруг сдалась политика с Морровиндом?! Все, что она слышала о Морровинде — там много психов, как и в Скайриме… Вдруг в небе раздаётся громкий ужасающий рев. Кто-то из толпы возводит испуганные глаза к небу. А Кросис, на которого Веста случайно обращает взгляд, смотрит с благоговением и слепой верностью. Она видит это даже сквозь узкие прорези для глаз. В небе показывается огромная чёрная тень в сопровождении нескольких других. Не узнать Пожирателя Мира невозможно. Он гораздо больше всех остальных драконов. И он идеально чёрный. Дова опускается, и земля вздрагивает от его мощи. Это всегда восхищало Весту в драконах. Даже земля дрожит, когда они её касаются. Рядом опускаются его ближайшие соратники — алый Одавинг, светлый Мирмулнир и зеленоватый, совсем молодой, Партурнакс. Глаза главного дова горят красным, буквально прожигая в девушке дыру. — Йол, — её обдает легким пламенем, чуть обжигая кожу на лице. Но, в целом, не страшно. Она открывает рот, чтобы ответно поприветствовать Алдуина, согласно традиции, но Накрин в стороне качает головой. — Ты готов принять часть силы, смертный? Он не произносит йор, как любят говорить драконы… Они все время говорят на драконьем. С самого начала, со всеми жрецами, она всё время говорила на драконьем. И не поняла этого, настолько естественным ей это показалось. — Д-да. Да, господин, я готов, — отвечает не Веста, а словно кто-то за неё произносит правильные слова. Кто-то из слуг подносит маску из чистого золота, с бивнями. Конарик. С драконьего — вождь. Понятно, почему все остальные жрецы обязаны присутствовать здесь. Её голова вдруг снова начинает кружиться, и она снова пропускает, что сделал дова. То ли произнес слова, то ли просто передал часть своей силы, но странный блеск у маски появляется. Её передают в руки драконорождённой. Теперь… Её нужно просто надеть? Как-то очень просто. Девушка осторожно надевает Конарик. И вроде, как в реальности — ничего не меняется сразу, но вдруг от металла начинает исходить слабое тепло, постепенно усиливающееся. Разве это нормально? Один из жрецов начинает произносить свою речь. Веста пытается осторожно отодвинуть маску от лица, чтобы не обжечься, но она не поддаётся. Тогда нордка пытается снять злосчастный предмет, приносящий уже явную боль. Но маска даже немного не дёргается, она намертво приплавилась к её лицу. Было бы даже забавно, если бы она не разогревалась ещё сильнее и не пугала Весту до истерии. На неё обращают внимание и жрецы и драконы. Алдуин смотрит выжидающе, словно происходящее — часть его собственного личного плана. Кто-то бросается к ней, пытаясь помочь: снять или хоть немного охладить. Маска оказывается сильнее. Она приносит уже нестерпимую боль и жжёт не только лицо, но и руки. «Прими свою сущность, и маска подчинится тебе» — Пошёл ты… Тебя сейчас только не хватает. Голос появляется, как всегда, неожиданно, буквально распахивая дверь в сознание довакина с ноги одним ударом. «Мы оба чувствуем, как тебе больно. Не лучше ли прекратить это?» — И как я должна принять свою сущность? Начать жрать людей? — говорить становится слишком тяжело, теперь все силы уходят на поддержку дыхания. Воздуха катастрофически не хватает. — По-моему не все драконы людей… едят. Пусть знает, что Веста упрямее. Она справится с дурацкой маской, чего бы это ей не стоило. — Можно быть драконом и не причинять никому боль. Как Партурнакс. «Партурнакс — трус и предатель. Как ты можешь равняться на него? Ты не причиняешь боль. Ты берёшь свое по праву» — От… вали… — хрипит девушка и теряет сознание.

***

Просыпается, стискивая зубы, чтобы случайно не использовать Крик и никого не покалечить. Лицо и руки до сих пор горят, словно действительно работали с чем-то очень горячим. Так больно. Нужно срочно засунуть все, что можно, в лед и сидеть так месяца два. — Слышащий уже не спит? — из прохода спрашивает Цицерон. Он выглядит так свежо, что Веста даже пару секунд раздумывает почему же нельзя убить его поленом. — Нет, сплю, Цицеро, возьми монетку в сумке, если найдёшь, и напейся. Только отвали. — Но нужно идти, — резонно замечает шут. Кажется, ему просто физически плохо без длительного натирания тела Матери маслом. Маленький рыжий извращенец. Как бы Веста хотела забыть все, что только что представила. Шут топчется на месте, не зная куда себя деть, и вдруг начинает пританцовывать. — А если птичка закричала, сверни ей шейку, чтоб молчала. В этот раз выходит даже неплохо, или Веста окончательно сбрендила, или нужно выспаться, или просто начала свыкаться с песенками Цицерона. Она пытается проспать ещё пару часов, пока есть время до рассвета. Идти на рассвете — это лучшее, что смогла придумать девушка в своем состоянии. На рассвете может встретиться даже меньше народу, чем ночью. Нужно только про Люсьена не забыть, а то обидится и будет нудеть, не затыкаясь, о старом Братстве. Поспать не выходит, потому что Цицерон, оказывается, коварен. Он молчит. Молчит. И Веста уже решает, что все замечательно и можно уснуть, как вдруг он резко раздаётся чем-то вроде: «Хо-хо-хо и ха-ха-ха… Сломаю лютню дурака», с такими громкими и восторженными интонациями, что Веста дважды действительно подпрыгнула. Переговоры с шутом привели лишь к уменьшению периодичности песенок. А попытки прогнать его в свою комнату закончились тем, что Цицерон оскорбился. Она садится в позу для медитации, как Седобородые показывали, и пытается успокоить все мысли в голове. Но имперец оказывается настойчивее, чем кажется. Ровно в тот самый момент, когда ему пришла неудачная мысль показать что-то Слышащей — нервная система Весты сделала закос под Бриньольфа «Прощай, детка» и просто исчезла в небытие. А Веста, в свою очередь, сделала закос под саму себя и по инерции, когда её позвали в очередной раз, с размаху ударила наклонившегося шута прямо в лицо. Что-то то ли хрустнуло, то ли щелкнуло. Послышался глухой удар тела о пол. Благодатная тишина. Затих даже хозяин таверны, увидевший сцену лишь краешком глаза и втайне мечтающий об этом ударе последние 3 часа. Но проходит минута, две, пять. Песни не возобновляются… Девушка приоткрывает глаз. Шут лежит на боку с разбитым носом и почему-то закатившимися глазами. Она читает заклинание призыва и указывает на свободное место в комнате, из легкой синей дымки вальяжно выплывает Лашанс. Такой же отдохнувший и довольный, как Цицерон несколько часов назад. — Ух ты, сколько времени, а ты даже не напилась. Просто праздник. Призвала меня отметить дату? Сколько ты не пьешь? Неделю? — зло щурит глаза призрак, складывая руки на груди. — Каждую твою претензию выслушаю, если скажешь, что с ним, — девушка осторожно кивает в сторону тела с залитым кровью лицом. Люсьен поворачивается в ту же сторону и просто замирает на месте. — Что ты сделала, припадочная? Ты убила Хранителя? — Что?! Нет! Ты же видишь, он без сознания. — Я вижу лужу крови и белки глаз. Шут вдруг издаёт слабый стон и прикладывает руку к своему лбу. — Словно лошадь лягнула.., — имперец закрывает глаза и стирает кровь от носа. — Ха! Видишь? Живой. Ага? Я рассчитываю силу удара, — Веста спрыгивает с кровати и помогает шуту встать. — Словно лошадь лягнула… — как эхо повторяет Лашанс ещё несколько раз. — Иногда ты меня пугаешь до ужаса, а ведь я мертв. P.S. Посидев ещё немного в таверне, все трое пришли к выводу, что если Цицерона сейчас же не подлатать, то получать по шее придётся конкретно. Либо от Астрид, либо от Матери Ночи. Поэтому путём обреченных восклицаний Лашанса, протестов Цицерона и адских экспериментов с магией над носом шута, довакин восстановила бедную часть лица имперца. Пусть и не совсем так, как было до этого, но хоть как-то…