Rev 13:12

Когда небо начинает падать, никто не верит — но им приходится уверовать, потому что вместо яркой синевы все окрашивается в черный и оранжевый, и огромные штормовые тучи наступают со всех сторон, слабо светятся изнутри, словно несут в себе что-то. А потом наступает Ад. На землю проливается огненный дождь — не метеориты и не космический мусор, сгоревший в атмосфере. Нет никакого научного объяснения тому, что огонь льется с неба и выжигает города и леса, превращает землю в черный покров из пепла и сажи, а людей — в обугленное изуродованное месиво. От этого нет спасения, ни один бункер не может вместить всех людей на планете, ни один дом не может спрятать от потока пламени. Это все происходит за считанные часы, хотя для человечества это, кажется, растягивается на бесконечные дни агонии. Когда грозовые облака проливаются дождем и тушат пожары, уцелевшие люди выходят из укрытий, но это их самая ужасная ошибка. Потому что с неба льется кислота, прожигающая то, что не успел убить огонь. Наступает конец света, и земля упивается кровью, болью и смертью.

***

На обломках полуразрушенного храма сегодня служба. Темно-оранжевое, в черных прожилках облаков небо виднеется через давно уже рухнувшую крышу и остатки витражных стекол над алтарем. Огромные прожекторы, стоящие по обе стороны от прохода, создают причудливую игру света и тени, превращают набившийся в церковь народ в карикатурные подобия людей — контуры и грубая заливка. Будто бы в них вообще осталось хоть что-то человеческое. Низкие раскаты грома, звучащие где-то вдалеке, заглушают их тихие перешептывания, но когда к алтарю выходит священник, все замолкают. Белый воротник на фоне его черных, пыльных и кое-где изорванных одежд кажется до омерзения, просто неправильно чистым. В этом мире больше не осталось ничего чистого. Он простирает руки к толпе, и уродливый противогаз делает его похожим на чудовище, которым когда-то раньше — когда-то в другой жизни, когда страх не был постоянным спутником человека — пугали детей. Дети, которых к нему подводят люди с автоматами, наверняка испуганы гораздо больше, чем если бы он был просто картинкой в книжке. Их болезненно худые и нагие тела покрыты язвами и ссадинами — отвратительные темные пятна на бледной, почти прозрачной коже. Омерзительный узор на живых мертвецах. Сегодня их двенадцать человек — разного роста и возраста, и самому младшему по грубым подсчетам около шести лет — он держится за руку девочки постарше, пока она мерно покачивается из стороны в сторону, будто в трансе, и смотрит вверх, запрокинув бритую голову с уродливыми шрамами на макушке, чтобы взглянуть в темное, угрожающе нависшее небо. В последний раз. Детей выстраивают за священником в ряд, и все словно замирает. Гром, кажется, гремит все ближе. Священнику подносят мегафон — ярко-красный, со сколом на рупоре, и механическое гудение на мгновение заполняет помещение. — Всему свое время, и время всякой вещи под небом... — говорит он, и его низкий, глухой голос доносится до толпы, стоящей от него в нескольких метрах и не смеющей приблизиться. — Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Где-то снаружи кричит женщина — ее высокий, пронзительный голос прорывается через монотонную, убаюкивающую речь священника и сухой треск старого мегафона, но слов не разобрать. Наверное, мать кого-то из детей. Когда выстрел эхом проносится по округе, толпа заинтересованно подается в сторону звука, но не покидает церкви. Проповедь еще не окончена. — Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить. Слова как насмешка. За полуразрушенными стенами церкви звучат мужские голоса. — Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать. Кто-то из детей начинает слабо хныкать, и мужчина с автоматом тычет его прикладом в спину — мальчик бессильно валится на колени и прикладывается лбом к холодному и грязному полу, сжимая и разжимая грязные пальцы, будто пытается за что-то ухватиться. — Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий. Ребенок больше не поднимается, и только по слабому движению можно догадаться, что он все еще жив. — Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать. Люди в толпе переминаются с ноги на ногу от нетерпения, и в своих противогазах они похожи на многоглавое чудовище с огромными блестящими от предвкушения глазами. — Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить. Упавшего мальчика поднимают с колен и заставляют встать ровно, но тот все равно кренится вбок, топчется на месте, чтобы не свалиться. Другие дети отходят подальше — даже не глядя в его сторону. — Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру. Священник отдает мегафон в руки одному из людей с автоматами, хватает за плечо того самого мальчика, посмевшего упасть во время проповеди, и толкает его вперед, ближе к толпе. Мальчик закрывает лицо руками и опускает голову — все его хрупкое, истощенное тело бьет крупная дрожь, словно по нему пустили электричество. Толпа делает шаг вперед. Священник достает из складок черного одеяния пистолет и направляет его на голову мальчика — и, не раздумывая, жмет на курок. Кровь — в этом освещении черная — брызжет во все стороны, как мерзкая жидкость из раздавленного жирного жука. Тело падает на землю с отвратительным звуком. Толпа начинает одобрительно перешептываться, и их приглушенные противогазами голоса звучат как омерзительное гудение стаи саранчи. Детей подводят к священнику по одному — они еле переступают ногами от ужаса, не в силах отвести взгляды от распластавшегося на полу тела и растекающейся вокруг головы, словно омерзительный черный нимб, лужи крови. Он убивает их всех, методично и одного за другим, бросая тела в одну кучу из безвольно повисших конечностей и изуродованных голодом и болезнями тел. Последним он убивает самого младшего — тот внезапно начинает визжать и бежит в сторону толпы, потому что это единственное, куда он может бежать, но пуля догоняет его, когда он всего в паре шагов от людей, и стоящих в первом ряду забрызгивает кровью. Ребенок падает, словно его резко потянули вниз, неестественно вывернув конечности и ударившись лицом о камни. Священник осеняет толпу крестным знаменем и дает отмашку взмахом руки. А потом люди словно срываются с цепи. Они достают из карманов ножи и заточенные куски металла — все что угодно, что может резать и колоть, прежде чем наброситься на груду детских тел и начать разрывать мертвецов на куски. Они похожи на одичавших животных — агрессивных и низко рычащих, тянущих добычу на себя и желающих дорваться до самых сладких кусков. Влажное чавканье раздираемого мяса и приглушенные крики более слабых — тех, кому не досталось — заполняют церковь. Кто-то стягивает с себя противогаз и вгрызается в плоть зубами, кровь капает по подбородку, кто-то кричит. Звери. Оранжево-черное небо все еще висит над головами, и гром гремит совсем близко. Сиэль стоит в стороне и наблюдает за происходящим — за месивом из людских тел на куче трупов, за криками и борьбой ради куска вожделенного мяса, и ему от этого мерзко, отвратительно и бесконечно тошнотворно. Он мог бы быть на месте этих детей. Священник и люди с автоматами уходят через огромную дыру в стене церкви, и Сиэль думает, что ему тоже пора уходить. Если это и есть святое причастие нынешнего века, то он его не хочет. Сиэль накидывает капюшон старой куртки на голову и выскальзывает через дверной проем, в котором когда-то красовались огромные дубовые двери, а теперь зияет черный провал на улицу, где темнота, вонь и гниль. Он надеется добраться до укрытия прежде, чем в воздухе завоют сирены. В огромный ангар, где он сейчас живет, народ набивается так плотно, что свободных мест не найти, но у Сиэля есть свой угол, на который никто не пытается покуситься, так что единственная сложность состоит в том, чтобы протиснуться через всю эту шумную толпу. Вокруг кричат и суетливо бегают из одного конца ангара к другому, шаркают ногами в рваной, истрепанной обуви по грязному бетону, немытые волосы и сальная одежда ужасно воняют, но это, наверное, меньшая из забот сейчас, когда самое главное — просто выжить. На поролоновой подстилке — похоже, раньше это был коврик для йоги — в ворохе старых одеял кто-то сидит, и Сиэль нашаривает заточку в кармане, чтобы прогнать идиота, который посмел покуситься на его имущество, но тут же расслабляется, когда человек поднимает голову из под складок одеяла. — С-сиэль? Это всего лишь Финни. — Что ты здесь делаешь? — интересуется Сиэль, застегивая карман с заточкой, чтобы не потерялась, и подходит ближе — и Финни инстинктивно подается назад. Он, кажется, плачет. О нет. — Финни, где Мейлин и Бард? — спрашивает он и ищет их взглядом в толпе, но это просто бесполезно. Финни поворачивает голову, и Сиэль видит у него на лице наливающийся лиловым свежий синяк. — Что случилось? — он садится рядом на подстилку, и Финни тут же подтягивает ноги к подбородку, пытается вжаться в стену и закрыть лицо руками. Сиэль тихо ругается сквозь зубы. — Финни, расскажи мне, я же твой друг, — настаивает он, и, черт, где носит Мейлин и Барда, где их носило раньше, когда все случилось? Сиэль не знает, что делать, потому что естественное желание утешить человека прикосновением — не лучшее решение в данной ситуации. Финни, кажется, дрожит. — Финни... не хотел. Господи, блядь, Боже. — Расскажи мне, что случилось, — мягко просит Сиэль, хотя все, что он сейчас хочет сделать — это заорать и всадить заточку в глаз тому ублюдку, который это сделал. — Я же твой друг. Все в порядке, правда. Финни хлюпает носом и размазывает слезы вместе с грязью по лицу — в тусклом освещении желтых ламп, наполовину свешивающихся с потолка на длинных шнурах, он почти сливается с грязным тряпьем, в которое одет и закутан. Он кажется ужасно беззащитным и хрупким — и Сиэль невольно сравнивает себя с ним. Они же одногодки. Но это ничего не меняет, потому что Финни — это особый случай. — Они ска-сказали, что дадут Финни денег, что у них есть много, и что они хотят поиграть. Деньги — это ведь хорошо. Мейлин говорит, что их можно обменять на еду или одежду. — Финни захлебывается рыданиями и изо всех сил вцепляется в волосы, словно вот-вот их выдерет. Сиэлю ничего не остается, кроме как податься вперед и схватить его за запястья — Финни ожидаемо замирает, смотрит на него снизу вверх своими огромными зелеными глазами, в которых абсолютная, первородная пустота, и, Господи, как же Сиэль это все ненавидит. — Послушай меня, — тихо начинает он, успокаивающе поглаживая большими пальцами кожу его запястий, — не надо плакать, хорошо? Просто расскажи мне все, как было, тебя никто не будет за это ругать. Ладно? Тот кивает и прикусывает губу, смотрит куда-то вниз, словно пытается собраться с духом, а потом открывает рот и медленно, прерывисто вдыхает. — Они сказали, что просто хотят поиграть. Они повели Финни из ангара, туда, где раньше были грузовики. Там было очень темно и почти ничего не слышно. Они спросили, любит ли Финни играть в прятки, и он ответил им «да», потому что это так весело. Тогда они сказали, что Финни будет водить, но сначала нужно считать. Спросили, умеет ли он считать до ста, но он умеет! И он начал считать. Финни толкнули к стене, и она была все шершавая и грязная, хуже чем пол здесь. Они заломили ему руку и стянули штаны, а потом... Они сделали ему больно, они его обманули! Они сказали, что вот так играют взрослые, а Финни уже взрослый... Они говорили ему всякие гадости, делали очень больно! Финни было так стра-страшно... Финни начинает икать, и его худые плечи сотрясаются от каждого приступа. Сиэль не осознает, что до сих пор держит его запястья, пока Финни не пытается вырваться, чтобы залезть в карман. — Они дали ему это. Сказали, что этого хватит. Он раскрывает сжатый кулак ладонью вверх, показывая несколько мелких монет и маленькую карамельку в выцветшей обертке. Ублюдки. Господи, какие ублюдки. — Этого хватит, чтобы купить еду? Сиэль, этого хватит? Пожалуйста, скажи что да... Он утыкается носом в плечо Сиэля так внезапно, что тот едва не валится на спину. Сиэль хочет сказать так много, но решает не говорить ничего, потому что это все слова, пустые слова, которые никогда не исправят того, что случилось. Поэтому он просто неловко обнимает Финни за плечи и гладит по голове. — Финни? Сиэль? — зовут их сзади. Сиэль оборачивается на голос и прикладывает палец к губам. Мейлин и Бард, у каждого по бумажному кульку в руках, замирают на месте. Они с Мейлин укладывают Финни на подстилке Сиэля и оставляют Барда сторожить, а сами выходят наружу — шум сразу же стихает, становится гулом где-то на фоне, потому что на улице любой звук странным образом становится низким и гулким. Сиэль устало трет глаза руками. — Так что с ним..? — спрашивает Мейлин и заправляет выбившуюся из хвоста на затылке прядь волос за ухо. На левой линзе ее круглых, дурацких очков расползается паутина трещин, и иногда Сиэль думает, что они видят мир примерно одинаково хреново. — А ты как думаешь? — отвечает он, и смотрит на нее снизу вверх — Мейлин высокая, но под его взглядом словно становится меньше. Она его боится — и это, наверное, неправильно, друзья не должны друг друга бояться, но Сиэлю все равно. Он привык выживать именно так. — Отвели его за ангар и изнасиловали. Не знаю, сколько их там было, этих ублюдков, да и плевать. Появятся здесь — убьем, никто и слова не скажет. Мейлин закрывает рот руками и шумно тянет воздух. — Меня больше интересует, какого черта вы оставили его одного. — Мы... В общем, кто-то сказал, что на севере района есть хлеб, и мы пошли на разведку. По одному туда, сам знаешь, соваться нельзя, а брать Финни с собой... проблематично. Сиэль отворачивается от нее и закрывает глаза. Как же он устал выживать, Господи, слышишь? Почему ты молчишь? — Чтобы это было в первый и последний раз, понятно? — говорит он, так и не глядя на Мейлин, и та что-то согласно бормочет под нос. Ей, наверное, сейчас тоже плохо, потому что Финни для нее вроде как свет в окошке, а теперь это ее вина, только ее вина, потому что недосмотрела, не защитила, не спасла — Сиэль буквально может прочитать все эти мысли в ее напуганном, затравленном взгляде, и бедная, бедная неловкая Мейлин, которая хочет сделать как лучше, но у которой вечно ничего не получается. Сиэль думает о том, чтобы обнять и ее — это вроде как должно помогать, это должно без слов сказать «я здесь, и я понимаю, что в этом нет твоей вины», но в этом есть ее вина, и Сиэль не понимает — и просто не хочет никого понимать. Так будет проще. Если не думать об этом, то не будет так больно. — Сирены уже были? — спрашивает Сиэль, и Мейлин еще раз кивает. — Мы как раз возвращались назад. Пришлось спрятаться и переждать. Надо было... — Хватит, — останавливает ее Сиэль. Где-то в ангаре громко плачет младенец. — Я опять ухожу сегодня, — говорит Сиэль, и Мейлин поджимает губы. — Вернусь... скоро. — Ты... ты не хочешь поесть? Мы все-таки нашли хлеб, у нас там есть немного. Она делает осторожный шаг в сторону ангара и смотрит так, словно зовет за собой — «не уходи, не надо». Надо. — Нет, спасибо. — Он качает головой и застегивает куртку. — Лучше займитесь Финни. Он разворачивается прежде, чем она может ему что-то сказать, и спускается вниз с холма, на котором стоит ангар, по каменистой и выщербленной дороге, стараясь не упасть и не свернуть шею. Хотя, кто знает, может быть это будет и к лучшему. Но не сегодня. Сегодня у него еще есть неотложное дело. Ближе к городу света становится больше — а еще становится больше людей, и Сиэль выбирает обходные пути, чтобы ни на кого не наткнуться. Это не только вопрос безопасности, потому что ходить одному — это правда сомнительное развлечение, но еще и вопрос личного комфорта. Они кажутся ему трупами, которые случайно забыли, что мертвы и должны лежать в земле, и теперь из чистого упрямства продолжают делать вид, будто все в порядке. Это, наверное, такой способ не сойти с ума, но убегать от реальности — это хреновая идея. К тому времени, как он добирается до места, ноги ужасно ноют от усталости и хочется просто лечь на землю и заснуть — но эта идея еще хуже. Ближе к центру того, что осталось от Лондона, прятаться от толпы становится практически невозможно, потому что люди толпятся на улицах, в уцелевших и не заваленных переулках, гомонят и о чем-то разговаривают, разводят огонь в металлических бочках, чтобы как-то согреться, обустраивают себе жилище. Это все похоже на остатки их старого мира — столичные жители, более наглые и рисковые, которые променяли спокойствие окраин на туманные перспективы и обещания. Здесь вроде как легче достать еду и подобия лекарств, но безопасность — это то, от чего они все добровольно отказываются. Да, на окраинах так много насилия — Сиэля передергивает, когда он вспоминает о Финни — и бессмысленной жестокости, голода и существования на грани смерти, но то, что может грозить тебе в центре, гораздо хуже. Кто-то едва не сбивает его с ног, когда он проходит мимо группы людей — кажется, назревает потасовка за кусок мяса, и, наверное, сегодня прольется чья-то кровь. Тогда мяса, возможно, станет больше. «Наверняка собачатина», — почему-то думает про себя Сиэль, и ему становится мерзко. У него тоже когда-то была собака — хромой и слабый щенок ротвейлера, который наверняка бы умер, если бы его не взяли к себе люди — и который был готов умереть, чтобы защитить своего хозяина. Это было настолько давно, что кажется, будто вообще в другой жизни. Сиэль натягивает на глаза капюшон и идет через площадь, стараясь не упасть на выбоинах от вытащенных прямо из кладки плиток мостовой, расталкивает людей локтями, чтобы пробраться дальше, и чем ближе он подходит к огромному зданию Министерства, тем больше людей становится вокруг. Трудно дышать. Вонь. Гниль. Смерть. Они все смотрят на маленький балкон над огромным входом — бронированная дверь, несколько слоев стали и навороченная система защиты. После нескольких лет попыток сломать ее — ни царапины. Как новенькая. Некоторые все равно пытаются. Как глупо. Когда над дверью, ведущей на балкон, загорается маленькая красная лампочка, толпа начинает вопить. Они все мечутся на месте, как будто не могут сдержать рвущееся на волю возбуждение, ревут, как самые настоящие животные, и Сиэль чувствует себя так, словно попал в океан из тел, и его вот-вот отправят ко дну, чтобы затоптать и уничтожить. Не самое приятное на свете чувство. Дверь открывается, и на балкон выходит человек в белом халате — ослепительная чистота на фоне выщербленных, покрытых трещинами и пятнами стен. Толпа надрывает глотки, вопли сливаются в один мощный, продолжительный возглас, а потом человек поднимает руку — и они все замолкают. Это похоже на библейское чудо. Человек не говорит ни слова — его все равно было бы не слышно, потому что от входа в здание до металлического ограждения, за которым толкаются люди — несколько метров, а акустика на полуразрушенной площади действительно отвратительная. Он разводит руки в стороны, словно хочет обнять всех, кто собрался сейчас перед ним, он весь — живой символ распятия, и это так прекрасно и так уродливо, что толпа снова начинает вопить. А потом к заграждению подходят люди с корзинами — за ними идут военные с автоматами, и только это, наверное, останавливает людей от попыток перелезть через высокое заграждение. Сиэль чувствует, что его начинают давить со всех сторон, наступают на ноги и пытаются подмять под себя, чтобы пробраться ближе к заграждению — кажется, будто сейчас его буквально раздавят. Становится нечем дышать. Они бросают еду, как животным в вольер — куски хлеба и бутылки с водой, бумажные пакеты с чем-то сухим и жестким — никто не знает, что это вообще такое, но, если это можно разжевать и проглотить, это определенно еда — какую-то концентрированную мерзость в вакуумных упаковках и тонкие пакеты с кусками какой-то соевой дряни. Сиэль не знает, каким образом один из таких падает ему прямо в руки, потому что люди подпрыгивают вверх, чтобы поймать хоть что-то, толкают стоящих рядом и не гнушаются тем, чтобы попытаться отобрать у более удачливых соседей их добычу. Когда один из таких хватается за пойманный им пакет, Сиэль, не раздумывая, толкает его локтем в живот, а потом целится в пах, потому что тут по-честному не играет никто. — Отдай сюда, маленький ублюдок, — кричит человек, тянет пакет на себя, и Сиэль сцепляет зубы. — Только через мой труп. Он умудряется цепляться одной рукой за пакет, а второй лезет во внутренний карман куртки. Когда он приставляет пистолет ко лбу мужчины, тот от удивления разжимает руки, и Сиэль валится назад, натыкаясь на сплетение из дерущихся за еду тел. — Оружие! — орет мужчина, пытаясь протиснуться сквозь толпу назад, но его никто не слышит в этом месиве воплей и ругательств. — У него пистолет! Сиэль спокойно убирает пакет с соевой дрянью в карман куртки, не отводя взгляда от испуганного человека, и все равно замечает, что остальные тоже начинают оборачиваться и, наткнувшись взглядом на пистолет, застывают на месте. — Оружие! — орут они, как взбесившиеся чайки, повторяют одно и то же испорченной системой оповещения, и Сиэль делает осторожный шаг назад. А потом его валят на землю и тычут стволом автомата в затылок. И это уже хреновая ситуация. — Отпустите! — кричит Сиэль, пытаясь вырваться из хватки, но его вроде как держат прижатым к земле, разгоняют людей, и Сиэль слышит отрывки разговоров по рации. «Забираем его», — говорит кто-то у него над ухом, пока Сиэль лежит с закрытыми глазами в грязи и старается хоть как-то пошевелиться. Руки сцепляют сзади какой-то пластиковой хренью, которая больно впивается в кожу, и Сиэль воет сквозь зубы. — Блядь, да отпустите, я же ничего не сделал! — снова кричит он, когда его поднимают за воротник куртки и толкают к ограждению в сторону входа в Министерство. — Нет! Я туда не пойду! Отпустите меня! Голос ужасно хрипит, но людям с автоматами абсолютно плевать — его перебрасывают через ограждение, как куклу, и почти волоком тащат в сторону бронированных дверей. Сиэль успевает обернуться и видит, что толпа снова занята дележкой подачки, теперь уже чуть дальше от ограждения — и им абсолютно плевать на его вопли. Неразборчивая речь через рацию. Дверь открывается с легким шипением, словно воздух выходит из сдувшегося шарика. — Нет! — последний раз кричит Сиэль и пытается вырваться, но его толкают вперед, в коридор, наполненный ярким, почти стерильным светом, а потом дверь за ним захлопывается. Он в Министерстве. Его ведут через длинный коридор и вниз, в подвальные помещения — там темно и пахнет, как из выгребной ямы, а еще вдоль стены стоит ровный ряд низких клеток, в одну из которых Сиэля бесцеремонно швыряют и закрывают замок, предварительно разрезав пластиковые полоски на почти потерявших чувствительность запястьях. Он вляпывается рукой во что-то мокрое и старается не думать о том, что это может быть. Дверь в подвал тоже закрывается. Тут ужасно холодно — а еще тихо. Не так, как иногда бывает снаружи — там всегда как будто слышно низкое гудение, будто земля и небо резонируют. А здесь просто тихо. Сиэль садится и подтягивает колени к груди. Он не знает, сколько проходит, прежде чем дверь в подвал открывается еще раз и кто-то спускается вниз. Из низкой клетки Сиэль видит только черные ботинки, такие же черные брюки и полы белого халата. Щелкает замок, и дверь клетки распахивается. Сиэлю протягивают руку. — Ну что, — говорит он, выбравшись и разминая затекшие плечи, — как тебе мой спектакль? Сиэля снова ведут через коридор — держат за плечо, чтобы все видели, что вот он, в надежных руках и точно никуда не сбежит, и Сиэль шаркает ногами, словно идет совсем неохотно, будто бы у него нет другого выбора. Когда его заталкивают в просторное помещение с белыми стенами, которые кажутся голубоватыми из-за подсветки, и закрывают дверь, он тут же скидывает с себя куртку и брезгливо швыряет ее на пол. Она смотрится так странно — как мерзкая лужа чего-то отвратительного рядом со стерильной чистотой скромной обстановки. Рабочая зона. Несколько стульев. Стеллаж. Две койки по разные стороны комнаты. Капельницы. Медицинский стол. — Я в душ, — говорит Сиэль, на ходу стягивая с себя еще и грязную толстовку. Здесь, в общем-то, уютно — Сиэль никогда бы не подумал, что так можно сказать о настолько стерильном помещении, но это все равно лучше, чем грязные палаточные городки на улицах или мерзкий вонючий ангар. — Это был не самый умный твой поступок, знаешь ли. Сиэль оборачивается. Себастьян высокий, поэтому приходится смотреть на него снизу вверх — и это добавляет осуждения его внимательному взгляду. Сиэль фыркает и сбрасывает с ног ботинки. — Но сработало ведь. Может быть, конечно, ему только кажется, но Себастьян не выглядит злым. — Давай быстрее, — говорит он и поднимает со стула аккуратно сложенное тонкое полотенце. — Когда закончу, тогда и выйду, — скалится Сиэль и толкает неприметную дверь в конце длинной комнаты. Пол выложен мелкой квадратной плиткой — так же, как потолок и стены. Сиэлю здесь не нравится, но в углу висит душ, из которого льется теплая вода, и, Господи, как же Сиэлю этого не хватало. Он снимает с себя всю остальную одежду, кидает прямо на пол, потому что ему, по сути, плевать, что с ней будет дальше, и встает под душ, с удовольствием смывая с лица и тела грязь и пот. Жизнь не то чтобы такая классная штука теперь, но теплая вода все делает лучше. Шампунь в маленьком стеклянном пузырьке ничем не пахнет, но так даже лучше. Никаких запахов, никаких связанных с этим местом воспоминаний. Полная стерильность. Грязная вода стекает на пол и уходит через большой слив из нержавеющий стали, накрытый решеткой, и Сиэль предпочитает не смотреть себе под ноги, потому что черные провалы между металлическими полосками отчего-то его пугают до тошноты и трясущихся коленей. Шампунь попадает в глаза. Вот же мерзость. К тому времени, как он заканчивает мыться, из душа льется уже ледяная вода, но ничего страшного, потому что даже такая вода лучше, чем совсем никакой. Сиэль вытирает до скрипа вымытые волосы и лицо и берет с полки — единственное, что есть в душевой кроме самого, собственно, душа — одноразовый комплект из нижнего белья и длинной рубашки без рукавов. Материал на ощупь скользкий и до омерзения ненастоящий, но, опять же — это лучше, чем ничего. — Себастьян, — зовет Сиэль, открывая дверь и придерживая на себе рубашку, чтобы та не свалилась с плеч. — Помоги завязать. Себастьян отрывается от работы — его огромный письменный стол завален документами, блокнотами, странными графиками и листами, исписанными красным карандашом — и без лишних слов подходит почти вплотную. — Повернись. Его холодные пальцы касаются голой кожи, и у Сиэля по спине бегут мурашки. Семь завязок, каждая — на двойной узел. Себастьян словно нарочно делает все медленно, с расстановкой, и Сиэль нервно складывает руки на груди. — Все? — спрашивает он, поднимая глаза к потолку. Одна из лампочек, кажется, слабо мерцает из-за перепадов напряжения. — Почти, — говорит Себастьян, и в следующий момент что-то больно сдавливает его открытую шею. От неожиданности Сиэль дергается, но тонкая лента — ремешок? — только сильнее впивается в кожу. — Ну нет, — разочарованно тянет Сиэль, касаясь пальцами шеи, и сзади слышится щелчок застежки. — Сними, я ненавижу эти штуки. — Ты и так привлек к себе достаточно внимания, знаешь ли, — спокойно отвечает Себастьян, но Сиэль может поклясться, что этот ублюдок ухмыляется, глядя на то, как Сиэль пытается вслепую разобраться с замком на ошейнике с номером. — Так что давай-ка постараемся просто не влипнуть в еще большие неприятности, хорошо? — Тебе просто нравится цеплять на меня эту штуку, да? — отвечает вопросом на вопрос Сиэль, глядя в спину Себастьяну, который возвращается к своей бумажной работе. Койка кажется ужасно жесткой, а покрывало из тонкой ткани — едва ощутимо влажным, будто его недавно постирали и не успели как следует высушить. — Не буду скрывать, тебе идет. Себастьян даже не пытается казаться серьезным. На какое-то время в комнате повисает тишина. — Тебе повезло, что я успел поменять обслуживающий персонал с прошлого раза, — говорит Себастьян, разрывает какой-то листок на части и выкидывает в стоящую рядом со столом корзину. Один из кусочков плавно приземляется на пол. — Остальным плевать, но вот охрана и ассистенты могли бы и заметить, что в здание притаскивают на эксперименты одного и того же дебошира второй раз за месяц. — Ты все равно успел, я молодец, и никто ничего не заподозрил. — Сиэль усаживается по-турецки и прислоняется спиной к стене. Здесь прохладно, но после удушливого и влажного воздуха улицы — самое то. — Ты сам был недоволен, когда я попытался пробраться сюда по-другому. — Убить охранника, переодеться в его форму и проникнуть внутрь с чужим пропуском — и ты еще удивляешься, что я разозлился. — Себастьян поднимает голову от бумаг и внимательно смотрит на Сиэля, подперев подбородок рукой, испачканной в чернилах. — Хотя я не знаю, восхищаться ли мне твоей изобретательностью или поражаться отсутствию элементарного инстинкта самосохранения. — Замолчи уже, — кривится Сиэль и закрывает глаза. Здесь не слышно мерного гудения, как снаружи, но лампочка издает странные звуки, и Сиэль не удивился бы, если бы она перегорела прямо сейчас. — Будешь должен мне. — Себастьян отправляет еще один лист в мусорную корзину. — Мне нужно несколько лабораторных крыс с относительно стабильным состоянием здоровья. И желательно, чтобы органы были целы. Есть кто-нибудь на примете? — Насколько долгие исследования? — интересуется Сиэль, внезапно вспоминая о Финни. О Мейлин. О Барде. Жаль, что Танака уже давно умер. — Недели две. Ну две с половиной. Слишком мало. Они и сами по себе протянут подольше. — Тогда нет, не знаю никого, — пожимает плечами Сиэль. Себастьян рвет на части несколько листов подряд. Сиэль лезет под плоскую подушку, которая лежит на койке, но не находит то, что ищет — наверное, убрали, чтобы никто другой не наткнулся. Искомое обнаруживается на одной из полок стеллажа — тонкая книга в потрепанной обложке с мятыми, кое-где выпадающими страницами. Все книги, которые есть у Себастьяна — не так много, как хотелось бы, чуть меньше пятидесяти — Сиэль уже давно перечитал, но это вроде как единственное развлечение, так что он не жалуется. В этой книге почти нет диалогов, только описания и мысли главного героя, и это в своем роде успокаивает. Иногда от книг тоже бывает такое ощущение, будто вокруг тебя толпа народу. Не самое лучшее чувство в мире. За дверью слышится звук чьих-то шагов, и Сиэль настороженно поднимает голову. — Это... А потом кто-то стучит в дверь. Себастьян лихорадочно хватается за столешницу, и в его взгляде Сиэль явственно видит панику — и это очень, очень плохой знак. К Себастьяну ведь никогда не приходят — не по своей воле. Тем более, когда он занят очередным подопытным кроликом. Сиэль оглядывается по сторонам, и на то, чтобы оценить обстановку, у него уходит меньше секунды. Тут совершенно некуда прятаться — даже в душевую, потому что через небольшое окошко в двери все равно будет видно, есть ли кто-нибудь внутри или нет. Проклятое автоматическое освещение. А потом Сиэль смотрит на капельницу. — Что в капельнице? — одними губами спрашивает он у Себастьяна. — Иду! — обращается к посетителю за дверью Себастьян и предупреждающе смотрит в ответ. Взгляд из разряда «не вздумай сделать какую-нибудь глупость». «Морфин». Пока Себастьян идет от стола до двери, Сиэль пододвигается ближе к краю койки и снимает с иглы уже готовой капельницы пластиковый колпачок. Нажать на пластиковый пакет, чтобы выпустить лишний воздух. Щелчок открывающегося замка кажется оглушительным. Вгонять иглу в вену почти не больно. Дверь распахивается. — Михаэлис? — Мужчина в дверях выглядит крайне озадаченным, что не мешает ему тут же заглянуть внутрь помещения и обвести все внимательным взглядом, задержавшись на Сиэле. — Снова накачиваешь детишек лекарствами? — Я занят. — Себастьян замирает на пороге, вполне явно давая понять, что не пустит посетителя внутрь, и скрещивает руки на груди. Сиэль медленно моргает, и ему кажется, что проходит целая вечность, прежде чем он снова открывает глаза — на самом деле, наверное, не проходит и секунды. — Знаю, просто хотел уточнить насчет результатов того эксперимента по выращиванию новых клеток. — Тяжелый взгляд посетителя все еще направлен прямо на Сиэля, и он действительно тяжелый. Ощутимый. Омерзительный. Похож на липкие прикосновения. Сиэль открывает пересохший рот и вдыхает холодный воздух. — Запускаем последние тесты завтра, потом передадим все указания в первый отдел, и пусть они этим дальше занимаются. Голос Себастьяна звучит так странно и словно сквозь вату, Сиэль почти не понимает смысла этих слов, потому что внезапно в голове начинает эхом отдаваться гудение сломанной лампы. Стены кажутся синими от подсветки. — Славно, — говорит мужчина и поправляет белый халат, надетый поверх черной одежды — такой же, как у Себастьяна. На секунду Сиэлю кажется, что он и есть Себастьян. Нет. Нет. — А теперь, если ты не возражаешь, я продолжу заниматься тем, чем занимался. Мужчина улыбается. — Разумеется, — кивает он и делает полшага назад. — Кстати, симпатичный у тебя подопытный. Не выкидывай сразу, если решишь потом поразвлечься. Себастьян захлопывает дверь прямо у него перед носом и сразу же оборачивается. — Твою мать. Сиэль почему-то тоже улыбается, потому что в синем освещении все выглядит совсем нереальным, а Себастьян не похож сам на себя. Комната начинает кружиться, и внезапно койка будто бы исчезает, и Сиэль падает — все ниже и ниже, и стены, пол, Себастьян — все падает вместе с ним. — Твою мать... Он вытаскивает иглу из его руки и долго копается где-то слева — Сиэль не видит, потому что не может даже пошевелиться. Белые стены под голубоватым светом. Себастьян ругается сквозь зубы. Иголка больно колет в шею, и поршень шприца опускается с таким странным и непривычным звуком. Сиэль морщится и закрывает глаза — а потом не может их открыть. — Идиот, — слышит он над ухом голос Себастьяна и чувствует его руки на своих плечах. — Лежи здесь, я сейчас приду. Он лежит? Глаза открыть все еще не получается. Ему кажется, что он начинает засыпать — это противное, страшное чувство, которое бывает, когда задумываешься о том, что же происходит с твоим мозгом, когда он медленно переходит в режим ожидания, и дальше все происходит абсолютно без твоего участия и контроля, не дает ему вырубиться окончательно. Это странно, потому что ему кажется, что он все равно видит сон. Огромный бункер, который его семья использовала вместо дома после того, как случилось все... все это. Длинные темные коридоры. Большие комнаты. Огромная бронированная дверь, которая однажды слетела с петель. Крики родителей и свой собственный пронзительный вопль, когда незнакомые люди схватили его и швырнули в собачью клетку — такую тесную, что невозможно было пошевелиться. Их крики и плач других детей — они приносили их одного за другим, запирали в таких же клетках, оставляли посреди гостиной, в которой Сиэль так любил играть — и в которой теперь вместо удобной мебели стояли какие-то странные коробки. Дом — пусть и такой своеобразный — теперь вонял смертью, грязью, кровью и потом. Девочка в клетке, стоящей рядом с ним, умерла первой — один из людей в длинных черных одеждах подвел ее к стене и заставил стоять на месте, пока кто-то другой наводил на нее пистолет. Она даже не могла пошевелиться от страха. Сиэль помнит, что на ней было синее платье, и что ее звали Ева. Ей разнесло голову одним выстрелом, и на стене осталось уродливое смазанное красное пятно с кусочками чего-то липкого и мерзкого. Сиэля бы стошнило, но он не ел так долго, что горло просто сжало спазмом. Ее тело, безвольно свалившееся на пол, осенили крестным знаменем. А потом из клетки достали другого ребенка. Их заставляли смотреть — Сиэль правда не понимал, зачем, но кто-то колотил по клеткам длинной палкой и кричал, если они пытались отвернуться. «Во имя Отца, Сына и Святого Духа». Аминь. Их оставалось всего трое, когда дверь еще раз снесли с петель, и к уже начинающим подсыхать пятнам крови на стене добавились новые. Последнего человека в черных одеждах пристрелили, когда он стоял у клетки Сиэля — его тело рухнуло плашмя, и череп с отвратительным звуком впечатался в бетонный пол в нескольких сантиметрах от клетки. У него были отвратительные водянистые глаза с лопнувшими капиллярами, которые после смерти начали напоминать подгнивающий студень. Люди, которые пришли в тот день, носили белое. Когда один из них подошел близко, отпихнул ногой безжизненное тело в черном и ткнул Сиэлю в руку чем-то острым, он не смог даже пошевелиться. Он видел только белое пятно перед собой. «Ты жив?» Сиэль лишь слабо кивнул, потому что говорить бы тоже не вышло. «Я забираю этого с собой». А потом совсем все стало черным. «Сиэль?» Он ведь спас его тогда. «Сиэль!» Он сказал, что его зовут Себастьян. — Сиэль! Сиэль открывает глаза. Себастьян усаживает его на койке и ставит на колени поднос с едой — выглядит не слишком аппетитно, но это съедобно, так что вообще плевать, как выглядит. Тут даже есть мясо. — А сладкое? — интересуется он с набитым ртом, отламывая от ломтя хлеба небольшой кусочек и собирая им остатки подливки. Себастьян закатывает глаза, но достает из кармана что-то в шуршащей красной обертке и кладет рядом с ним на койку. Сиэль бормочет что-то отдаленно напоминающее «спасибо» и доедает то, что осталось в тарелке. Странная штука в обертке оказывается шоколадным батончиком. — Ты понимаешь, что ты сейчас мог просто умереть? — спрашивает Себастьян, забирает у Сиэля поднос и переставляет его на медицинский столик. — Но я не умер, — пожимает плечами Сиэль и откусывает сразу половину батончика. — Я вроде как умею просчитывать все наперед, так что спасибо, что волновался, но это ты зря. Себастьян в ответ только хмурит брови и собирает с медицинского столика несколько ампул, наполненных чем-то красным — кровью, не иначе — в белый футляр и убирает в стеллаж. — Это что? — спрашивает Сиэль, расправившись с батончиком и скомкав обертку. В корзину для мусора он, к сожалению, не попадает. Плевать. — Я воспользовался ситуацией и взял у тебя несколько образцов крови, раз уж ты все равно сам накачался морфином, — честно сознается Себастьян и разводит руками. После пары секунд размышлений Сиэль решает, что аргументов против тут не найти, и хмыкает себе под нос. Что-то вроде негласного разрешения делать все, что душа пожелает. — А старые образцы? Себастьян всегда меняется в лице, когда они затрагивают эту тему. — Ты думаешь, что за последние несколько недель что-то кардинально изменилось, и твоя кровь начала нормально себя вести при попытке исследования? Сиэль пожимает плечами. — Ну, вдруг тебе удалось что-то понять. Это же дело всей твоей жизни. Я думал, ты все можешь. Смотреть на то, как Себастьян медленно теряет самообладание — бесценно. — К сожалению, пока мне не удалось ничего понять. — Тебе последние несколько лет не удается ничего понять, — парирует Сиэль, и, видит Бог — который, наверное, в последнее время совсем ничего не видит, — это самое веселое, что с ним случалось за последние несколько недель. Остальные дни заполнены только смертью, насилием и отвратительной грязью. Себастьян лишь фыркает. — Я недавно был на службе в церкви, — вдруг меняет тему Сиэль, и Себастьян удивленно приподнимает брови. — Почему такой разброс в возрасте? Я не видел своих одногодок. Одному вообще было шесть. — Новые интерпретации Библии, — коротко отвечает Себастьян, и Сиэль закрывает лицо руками, потому что ну сколько можно. Здесь все — даже эта чертова лаборатория — построено на Библии, на ее дурацких толкованиях и интерпретациях. Объединение религии и науки — звучит здорово, но на деле — поиск того, чего нет. Ученые пытаются ставить эксперименты на базе того, что видят в древнем тексте — звучит абсурдно. На деле — еще хуже. Потому что из-за этой старой книжки они думают, что могут найти одного виноватого. И убить его. Раз уж не получается докричаться до Бога. Сиэль все еще закрывает лицо руками, когда Себастьян садится рядом — тепло его тела чувствуется даже через одежду. — Мы ведь оба знаем, кого они ищут на самом деле, — говорит Сиэль, подтягивая колени к груди и обнимая их руками. — Кого они бы с радостью убили, чтобы закончить все... это. — Он кивает куда-то в сторону двери. — И тогда все бы было хорошо. — Это еще не точно, — отвечает Себастьян, и Сиэль улыбается. — Да брось. Я и есть Антихрист. И это вроде как почти стопроцентная информация. — Я не об этом, — качает головой Себастьян, и Сиэль внимательно смотрит на него — снова снизу вверх. Даже когда они сидят. Как по-дурацки. — Никто не сказал, что все будет хорошо, если ты умрешь. Никто не сказал, что тогда не станет только хуже, или не придется искать нового кандидата на эту роль. Потому что одно я знаю точно — если это все и правда Божий замысел, нам его не разгадать. Сиэль пихает его локтем. — Но если я и правда Антихрист, почему ты за столько лет никому об этом не рассказал? Зачем спас меня тогда и устроил весь этот спектакль? Себастьян ловит его за запястье и осторожно поворачивает руку так, чтобы можно было разглядеть синяк, который остался после иглы на сгибе локтя. — Я не поддерживаю эту идею с убийством, — говорит Себастьян и проводит большим пальцем по запястью. — К тому же, у меня есть научная гордость. Не люблю делиться. Себастьян правда спас его тогда — и спасал столько лет с того момента, что все остальное перестало быть важным. Себастьян брал его кровь — «странно, эти данные, наверное, испорчены, потому что этого просто не может быть» — для анализов, а взамен давал подобие безопасности. Это Себастьян, которому он обязан жизнью (которому он обязан смертью). Это Себастьян, который так или иначе самый близкий ему человек. Это Себастьян, с которым они друг от друга зависят. У него холодные губы. Сиэль запускает пальцы в его черные волосы и закрывает глаза. Себастьян развязывает собственноручно завязанные узлы на рубашке сзади — начиная с самого верхнего, и снова по спине бегут мурашки. Горячее дыхание. Тонкая полоска ошейника впивается в шею. Пальцы Себастьяна касаются поясницы. — Не трогай меня, — на выдохе говорит Сиэль, отворачиваясь, и поцелуй проходится по щеке. — Я думал, мы это уже давно прошли. Себастьян больно прикусывает кожу на шее, и Сиэль шипит сквозь зубы. — Я только взгляну. Он заставляет его встать с койки и повернуться к себе спиной — неприятное чувство, просто отвратительное, на самом деле, и Сиэль неловко мнется на месте. Он чувствует, что руки Себастьяна замирают в паре сантиметров от его голой поясницы. От того самого места, где красуется уродливая метка, которая была на его теле сколько Сиэль себя помнит. — Не трогай, — предупреждает он и слышит смешок Себастьяна. — Хорошо. Его губы касаются спины Сиэля — того самого места, где особенно сильно выступают позвонки. Рубашка из мерзкого материала с шорохом падает к ногам. Выбраться из этого места всегда оказывается гораздо проще, чем попасть внутрь, но Сиэль все равно ненавидит проверенно эффективный способ. За столько лет можно было бы придумать и что-то другое, но, наверное, Себастьян так издевается — вполне в его духе запихнуть Сиэля в черный мешок и погрузить в машину с трупами, оставшимися после экспериментов. «Есть труп — нет проблем с алиби». Звучит отвратительно глупо, но не поспоришь. Себастьян, наверное, сам следит за тем, как его грузят в кузов машины на гору уже имеющихся там трупов, потому что его не бросают так же, как остальных, а бережно укладывают сверху — наверняка ублюдок наплел им что-нибудь про «иначе разбрызгается и всю дорогу вонять будет». Сиэль аккуратно делает дырку в пакете еще шире, чтобы не задохнуться окончательно, и ждет, пока машина тронется с места. До выгребной ямы, куда их сбрасывают, ехать недалеко, так что главное — не прозевать свою остановку. Сиэль начинает считать. Когда счет переваливает за двести, он разрывает пакет и подползает к краю — тела в мешках неприятно пружинят под ним, и это как-то совсем отвратительно. Машина едет не настолько быстро, чтобы прыгать было опасно для жизни. Но приятного все равно мало. Он отбегает на обочину, пока его не заметили, и ждет там какое-то время, но машина продолжает ехать вперед. Никто не обращает внимания на то, что один из «трупов» только что решил прогуляться. Сиэлю нравится, как легко их всех можно обдурить. И отсюда до ангара, где он обычно спит, не так уж и далеко идти. Небо над головой все еще в оранжево-черных тонах — высокое и омерзительно бугристое. Морщинистая кожа разлагающегося Бога. Сиэль возвращается в то место, которое, наверное, должен звать домом — но которое считает просто местом, куда приходит ночевать. У него больше нет дома. Мейлин и Бард говорят о том, что скоро, вроде как, обещали большие партии мяса для всех — у них такое счастье в глазах, когда они об этом говорят, что Сиэль не спешит их разочаровывать. Себастьян рассказал ему, что они научились выращивать животные клетки с невероятной скоростью, что может обеспечить отличный источник мяса — но после последних тестов выяснилось, что это, вроде как, работает только с человеческим мясом. А вот об этом никто не распространяется. Меньше знаешь — больше съешь. Финни почти все время спит. Это, наверное, даже к лучшему. Сиэль приходит в ангар только ночевать — внутри слишком много людей, поэтому он уходит на запад, где ничего нет, а значит, и людям там делать нечего. Сиэлю все равно нужно только размять ноги. Это даже забавно. Вся его жизнь превращается в долгую прогулку от одной точки до другой под омерзительным темным небом по выжженной земле. Пока однажды все не меняется. Сиэль замечает, что не слышит ничего, и замирает на месте. Он не слышит совсем ничего. Ни привычного едва заметного гудения от земли, ни собственных шагов или дыхания. Он пытается что-то сказать — и понимает, что все еще не слышит ни звука. И это очень, очень плохо. Постепенно звук начинает возвращаться. Низкий, оглушительный, он словно раздается откуда-то сверху — не похоже на систему оповещения, которая звучит совершенно по-другому и никогда — так громко. Он не прекращается — пока Сиэль возвращается обратно, небо словно тянет эту омерзительную низкую ноту, и от этого шума начинает ужасно болеть голова. Внутри ангара — непривычная тишина, словно все ждут чего-то. А потом к этому звуку добавляется второй, более высокий. И это похоже на полный, безоговорочный пиздец. Ничего нового не случалось уже почти год — с тех самых пор, как несколько дней землю трясло, и половина зданий в городе — тех, что устояли с прошлых катаклизмов — обрушилась. И Сиэль может поклясться, что никто бы не был против, если бы все оставалось хотя бы таким же, как сейчас. Он находит Мейлин, Барда и Финни в толпе, сидящих в обнимку и смотрящих на небо через дыру в крыше. Пугающее зрелище. — Послушайте... — начинает Сиэль, и к звукам с неба добавляется третья нота. Кто-то в толпе начинает кричать — и в этот момент, кажется, начинается Ад. Люди выбегают наружу — толпой, не разбирая дороги, толкаются и не обращают внимания на тех, кто упал — топчутся по спинам и головам, лишь бы выбежать на улицу, лишь бы бежать хоть куда-нибудь, подальше от этого омерзительного шума. Но, черт возьми, от него некуда бежать. Сиэль зажимает, было, уши руками, но тут же старается успокоиться. Это всего лишь звук. Финни плачет и закрывает лицо полами длинной кофты Мейлин. — Нам нужно уходить отсюда, — говорит он, и Бард тут же подскакивает с места. Мейлин вцепляется в Финни так, словно боится, что он сейчас исчезнет. — Куда? — спрашивает она, наблюдая за тем, как Бард складывает в холщовый мешок остатки еды и какое-то тряпье. — В город, — говорит Сиэль, помогая ей и Финни подняться. — Тут нам не смогут помочь, если случится что-то похуже . Он уверен, что что-то обязательно случится. Он должен найти Себастьяна. К тому времени, когда они добираются до города, к ужасному шуму добавляются еще две отвратительные ноты, одна выше предыдущей, и Бард не выдерживает — падает на колени и зажимает уши руками. И просит бросить его здесь, потому что он, кажется, умирает — Сиэль видит струйку крови, которая течет у него из уха, но плевать, Боже, как же плевать, он не оставит здесь никого. Мейлин помогает Барду подняться и поддерживает его, чтобы он не свалился окончательно, а Сиэль хватает Финни за руку. Им нужно пройти совсем немного. Потом он просто оставит их всех где-нибудь, где относительно безопасно, а сам... Крики и выстрелы слышны задолго до того, как они подходят к площади — на фоне отвратительно резонирующих звуков с неба это все звучит одной адской какофонией. Сиэль тянет за собой Финни, сам не замечая, как срывается на бег. Потому что стрельба точно звучит у здания Министерства. А это просто самое хреновое, что только может случиться. — Сиэль! — слышит он крик Мейлин сзади, и ему стоит огромных усилий остановиться и обернуться. Они с Бардом стоят совсем позади — Бард держится за живот и едва стоит на подгибающихся ногах. Финни нервно дергает Сиэля за рукав. — Иди к ним, — говорит ему Сиэль. — Иди к ним и скажи, что я скоро вернусь. — Финни страшно... — Иди! — говорит ему Сиэль, подталкивая в спину. Он, наверное, поступает сейчас просто отвратительно, но в таких ситуациях всегда нужно уметь выбирать. Сиэль делает выбор без всяких сожалений. На площади народу, кажется, еще больше, чем в дни, когда раздают еду — хотя, казалось бы, как сюда может набиться еще больше людей. Металлические ограды перед входом в здание валяются где-то в стороне — точнее, то, что от них осталось, потому что из них, как мимоходом замечает Сиэль, можно сделать отличное оружие. Стены в Министерство открыты нараспашку. И вот это совсем плохо. Сиэль пытается пробраться через толпу — ревущую, в конец обезумевшую, — по пути замечая валяющиеся на земле среди прочих тел трупы военных. Кажется, спятив от страха, люди перестали бояться огнестрельного оружия. Но толпа перебила еще не всех — оставшиеся отстреливаются из разных точек площади, и короткие автоматные очереди на мгновение заглушают все вопли. Сиэль уворачивается от ударов всего, что служит людям импровизированным оружием, потому что ему просто жизненно необходимо пробраться внутрь и найти Себастьяна. Если еще не поздно. Нет. Эти мысли он тут же отгоняет от себя, потому что думать о таком раскладе сейчас — не лучшее решение. Четыре ноты на разные лады воют в небе — идеальное звуковое сопровождение для развернувшегося тут ада. — Сиэль! — кричит ему кто-то, и Сиэль поворачивается. Над ухом раздается выстрел, и позади кто-то падает. Перед ним стоит Себастьян — без белого халата, в своей черной одежде и с перепачканным брызгами крови лицом. Сиэля почему-то тошнит. — Уходим, — кричит ему Себастьян, хватает за руку, утягивает куда-то прочь с площади. — Нас увезут отсюда, я нашел машину. Сиэль по инерции делает за ним несколько шагов, но потом замирает. Себастьян тянет за собой так сильно, что чуть не выворачивает ему руку. — В чем дело? — Он, наверное, почти кричит, но Сиэль все равно едва разбирает слова — только если по губам. — Мы должны взять с собой еще кое-кого. Я без них никуда не поеду. Себастьян смотрит на него долю секунды — Сиэль знает его слишком давно, чтобы не понять, о чем он думает. Плюнуть на все и просто сделать по-своему. Но Себастьян лучше многих знает, как бороться со своими внутренними демонами. Сиэль знает его слишком давно. Они находят Мейлин, Барда и Финни там, где Сиэль их оставил — сидящих на земле, обнявшись, и, кажется, Бард совсем плох. Сиэль ничего им не объясняет, когда возвращается вместе с Себастьяном — просто говорит, что они уезжают. И все. Никто даже не спрашивает, что это за человек с пистолетом в руках. Себастьян практически тащит Барда на себе, потому что ходить тот почти не способен — и это, наверное, тоже смотрится абсурдно. Им приходится обходить площадь, потому что крики и выстрелы не прекращаются — и это занимает еще больше времени, чем могло бы занять. Сиэль знает, что Себастьян боится не успеть. Но машина все еще ждет их — это даже забавно, по мнению Сиэля, потому что это та самая машина, на которой вывозят трупы. Себастьян что-то отдает водителю и говорит всем забираться в кузов — никаких трупов внутри, но все равно приятного мало. Они вместе затаскивают Барда внутрь и заставляют лечь — из мешка с одеждой и продуктами, который тот умудрился не потерять, ему делают подушку, и Сиэль просто надеется, что Бард протянет хотя бы еще немного. У Мейлин, кажется, стучат зубы — так сильно ее колотит. Финни плачет. Себастьян забирается внутрь последним, и машина почти сразу же трогается — мотор отвратительно гудит, и машина сама по себе скрипит так, будто вот-вот развалится, но как же плевать. Они наконец-то уезжают. Вот только Сиэль абсолютно не представляет себе, куда можно уехать, потому что вот так — везде. Куда бы люди ни пошли, они берут ад с собой. — Куда мы едем? — тихо спрашивает он у Себастьяна. Они вдвоем сидят ближе к краю, чтобы было видно дорогу через щель в брезенте. Сиэль старается не смотреть на остальных. — Ты слышал про то место в Италии? Его называют... — Рай. Я знаю, — прерывает его Сиэль, и почему-то ему хочется попросить водителя остановить машину и вернуться обратно. Потому что это уже совсем не смешно. Они отправляются в место, которого просто не существует. — Это просто сказки, Себастьян, — говорит он. Эти слова на вкус как разочарование и желчь. — Не сказки. Бард поднимается и ужасно кашляет — Мейлин помогает ему сесть, и он пачкает ее одежду кровью. — Я знаю, Сиэль, он есть. Я не последний человек — ну, был — в этой чертовой стране, я знаю, о чем говорю. Сиэль правда очень хочет ему поверить, но почему-то ему кажется, что это конец. И без того пронзительный звук, идущий отовсюду, становится еще выше. — А если все-таки его нет, этого Рая? Или нас туда не пустят? Что тогда? — Он поворачивается к Себастьяну, и их лица оказываются так близко, что Сиэль чувствует его дыхание на своей щеке. — Тогда мы устроим ему осаду. Или построим свой собственный. Хочешь? Себастьян держит его за запястье — прикладывает большой палец к пульсирующей вене, словно по старой привычке считает пульс. Отчего-то Сиэль успокаивается. — Хочу. Они едут так долго, что Сиэль успевает несколько раз уснуть и проснуться — пейзаж за окном не особо меняется, зато успевает еще раз смениться тональность ужасного звука, и теперь он словно впивается в мозг, как писк какого-нибудь гадкого насекомого. Они исчезли год назад, наверное, но Сиэль все еще помнит. Мерзкие вещи остаются в памяти навсегда. Дорога на юг пустует — машины и так теперь редкость, и, видимо, никому не приходит в голову бросаться на поиски загадочного места, где, по слухам, не так сильно чувствуется происходящее в мире, где земля все еще жива, а люди не едят друг друга просто потому, что есть больше нечего. Теперь такое описание звучит как утопия. Им приходится несколько раз остановиться, чтобы водитель залил в бак бензина из ржавой канистры, и чтобы Бард мог проблеваться кровью на обочине, не запачкав кузов. Себастьян врач, но он лучше знает, как препарировать мертвых и держать в руках скальпель, чем как лечить тех, кто находится на грани смерти. Это, наверное, даже иронично. К подземному туннелю, идущему под Ла-Маншем, они все равно приезжают быстрее, чем Сиэль ожидал. К тому времени звук становится совершенно невыносимым. В темном провале туннеля не видно абсолютно ничего, и слабые фары автомобиля не особо спасают ситуацию. Прежде чем дать отмашку водителю, Себастьян смотрит на Сиэля — и вот это решение дается ему тяжелее, чем что-либо другое в этой жизни. Но они слишком далеко зашли, чтобы повернуть назад. Так жить дальше нельзя. Он кивает. В туннеле все звуки кажутся приглушенными — даже высокий звук с неба словно резонирует со стенами, становится ниже и не таким омерзительным. А еще здесь почти невыносимо душно. Они проезжают километров сто по полной темноте, прежде чем машину внезапно встряхивает, и раздается отвратительный звук лопнувшей шины. Водитель кричит — а потом одновременно происходит сразу несколько вещей. Откуда-то появляется свет — судя по яркости, похоже на прожекторы. Звучит выстрел и звон разбитого стекла. Кто-то смеется. Их вытаскивают из кузова и швыряют на землю — Сиэля и Себастьяна первыми, и невозможно рассмотреть, кто именно это был. Мейлин, кажется, успевает ударить кого-то из нападавших, потому что ей отвешивают звонкую пощечину и кидают рядом с Себастьяном. Сиэль поднимается на локтях, стараясь разглядеть хоть что-то в этом ярком, бьющем в глаза свете. Люди вооружены огнестрельным оружием — и это очень, очень плохо. — А вот и еда подъехала, — смеется кто-то из них. А вот это совсем пиздец. Сиэля поднимают с земли первым — Себастьян тут же порывается за ним, но ему к голове приставляют сразу два автомата, заставляя сесть на землю и не шевелиться. Человек, который держит Сиэля за горло и рассматривает на свет, пахнет гнилью даже больше, чем пахли трупы в кузове машины. — Пойдешь первым. Вонь. Гниль. Смерть. Отчего-то в голове всплывают строчки из службы в церкви — как же там было... «Всему свое время»? И время всякой вещи под небом. Сиэль плюет человеку в лицо — не проходит и секунды, как ему приставляют пистолет ко лбу. Время рождаться, и время умирать. Крик Себастьяна и выстрел звучат почти одновременно, и все становится черным. Время насаждать, и время вырывать посаженное. А потом Сиэль открывает глаза. Это странно, потому что всего мгновение назад он чувствовал пронзительную боль и страх — а сейчас он не чувствует ничего. И даже самого себя. Человек делает шаг назад и роняет пистолет на пол, и тот с глухим стуком падает на бетон. Сиэль внезапно замечает, что отвратительный высокий звук прекратился. Время убивать, и время врачевать. Время разрушать, и время строить. Следующая пуля попадает ему прямо в спину — наверное, это должна быть пуля, потому что Сиэль слышит выстрел, но ничего не чувствует. Внутри него так пусто — и в то же время он наконец-то чувствует себя целым. Время плакать, и время смеяться. Время сетовать, и время плясать. Прожектор гаснет, и на мгновение туннель снова погружается во тьму. Время разбрасывать камни, и время собирать камни. Время обнимать, и время уклоняться от объятий. А потом он вспыхивает с такой силой, что стоящие близко к нему люди валятся на колени, хватаясь за глаза и орут от пронзительной боли — и Сиэль снова не чувствует ничего. Время искать, и время терять. Время сберегать, и время бросать. Сиэль ломает шею стоящему вплотную человеку легко, словно спичку. Звучит омерзительный хруст. Время раздирать, и время сшивать. Время молчать, и время говорить. Они не успевают даже вскрикнуть, когда он их убивает. Свет прожектора пульсирует, словно живое существо. Сиэль перестает быть собой, потому что его заполняет что-то неизвестное — проливается сквозь поры, как из стакана, переполненного водой. А потом он слышит, как его кто-то зовет. Время любить, и время ненавидеть. Время войне, и время миру. Это конец — он знает это, может почувствовать на кончиках пальцев — весь омерзительный, сгоревший и дотлевающий в своих последних днях мир, где не осталось ничего, кроме гнили, вони и смерти. Он чувствует каждую смерть — отдаленным отголоском пронзительной боли, но все равно чувствует. Так много. Так зря. Время покончить с этим. — Сиэль! А потом небо падает, и все накрывает тьма.