Сказание о Фэнке

Фэнку не нравились рубашки на кнопках. В этих самых кнопках вечно защемляло пряди шерсти, а попробуй отдери потом! Поэтому Фэнк, глядя на себя в зеркало, возился с пуговицами. Штаны и рубашки носят люди, а Фэнк хочет быть похожим на человека. Будь у него гладкая безволосая кожа — такая, какую он видел у солдат и других людей, — он сделал бы татуировку. Фэнк иногда убивал целые вечера на размышления, что бы он сделал, если бы стал вдруг человеком. Да, он покрыл бы свою грудь и плечи красивейшими узорами: драконами, змеями и парусными кораблями. Еще он вставил бы золотые зубы. Хотя бы клыки. Но для этого обязательно нужно быть человеком, потому что белые сверкающие зубы Фэнка не выбить даже прямым попаданием баллистической ракеты. Кстати, он бы еще чистил их, эти зубы. Фэнк затянул ремень, опять посмотрел в зеркало и ударил себя в грудь так, что получился гулкий, мощный звук. Он бы еще курил, вот что. Фэнк надел черные очки и пошел в кухню — позавтракать. Он съел четыре яйца, запил чаем со сливками и кинул тарелку в раковину. По пути он опять заглянул в зеркало и подумал, что все-таки не хочет быть человеком, потому что тогда пришлось бы бриться. Фэнк ухмыльнулся, почесал за ухом и спустился в гараж. Там стоял длинный, высокий, хищный «Рокет», сверкающий всеми плоскостями. Фэнк зашнуровал ботинки, оседлал машину, открыл дверь и, закинув пульт управления куда-то в угол, вылетел с мгновенной ураганной скоростью. С тех пор, как он проснулся, не прошло и десяти минут… Машина неслась бешено, словно радуясь своей скорости. Квадратные башни города стремительно надвигались, и Фэнк, с удовольствием нюхая плотный воздух, чувствовал, как теплый вольный ветер с яростью треплет его шерсть. Как вихрь, Фэнк ворвался в город и мгновенно остановился на ближайшем перекрестке. Он соскочил с седла, достал из сумки «огненную лапу» и нацепил на левую руку. Теперь Фэнк был во всеоружии. Он отвел «Рокет» за рога к обочине, включил «охранку» и медленно пошел по заплеванной улице, чтобы завернуть в первый попавшийся кабак. Вот зачем ему необходима одежда: иначе его примут за неразумное существо, чьего-нибудь раба. А как же тогда законное пиво в забегаловке? И как — работа? Фэнк расселся на стуле, важно откинулся и заказал банку пива. Пока бармен вертелся от кассы к полкам, Фэнк отстегнул «огненную лапу» и положил перед собой. Так. Это будет знак тому, кто захочет нанять Фэнка — знак профессии, знак ремесла. Фэнк поправил очки и, держа в руке банку, стал поглядывать по сторонам. Зашел богатый господин, сопровождаемый секретарем. Оба были людьми. Вслед за ними зашла огромная птица-рабыня, на ее спине была привязана большая сумка. Богач купил сигарет, кинул их в сумку к птице, и троица гуськом вышла. Фэнк презрительно шевельнул носом и снова откинулся. Этот толстый мандарин его не интересует — разве от него может быть какой-нибудь заказ? Фэнк проскучал в кабаке полдня, так никого и не встретив. В полдень он вышел на солнышко, побродил по окраинам и отправился в центр. Там Фэнк снова засел в забегаловке. Не прошло и пяти минут, как появился тот, кто нужен. Старик в свитере и шляпе, с палкой — но с черным космохронометром во все запястье! Он сразу подсел к Фэнку и заказал водки. — Что у тебя? — спросил Фэнк. — Я еду в рейс. На пути карантин. Надо прорваться, потом будешь свободен. Дам тысячу. Плюс космокапсула будет твоя. Плюс еда. Фэнк кивнул. Старик тоже. — Я лечу завтра утром. У сорок седьмого моста. С-711. — Хорошо. Я приду, — сказал Фэнк. Он поднялся и, не дожидаясь, пока принесут водку (сейчас он не хотел ничего такого) медленно, с достоинством пошел к окраинам города. Фэнк теперь был озадачен, его радовало предстоящее дело. Он неторопливо оседлал свой «Рокет» и полетел домой. **** У Фэнка не было друзей. Зачем друзья? В конце концов твой лучший друг или погибнет, или женится, а сам мотай, куда хочешь. Итак, друзей нет, а есть напарники, и есть боссы, которые нанимают на дело. Никогда — на убийство, потому что Фэнк был благороден и знал свою честь, и его руки-лапы никогда не пачкались в невинной крови. Он убивал только машины. Земляне-историки назвали бы его «лутдит» — или «неолутдит». Огромная Сеть — паутина жила в космосе и на любой планете. Машины-охранники, машины-таможенники, машины-строители и разрушители, машины, производящие машины. Роботы внутри планет и внутри живых существ. Они нравились не всем, они были ненавистны авантюристам, которых штрафовали за превышение скорости, судили за контрабанду, убивали за вещи, им непонятные. Чтобы победить машину, нужно и самому стать машиной. Фэнк возился дома, сидя на полу: прицеплял к себе начиненные электроникой пластинки брони. Теперь он был непроницаем, исключая голову. Голова должна быть своя, живая... Левая рука могла превращаться в огнемет. К ногам Фэнк прицепил кожаные ремни, вдел туда электронные ножи, лучевые трубки и спрятал множество всяких хитрых штучек, очень вредных для роботов. Потом он нажал кнопку, и все пластинки отскочили единой броней. Фэнк разобрал и почистил «огненную лапу» и прочее оружие. Пока он чистил и полировал, он ни о чем не думал. Приведя в порядок «оборудование», Фэнк растянулся на ковре и быстро уснул, приказав сам себе проснуться через два часа после полуночи. **** Если бы собрать всех генетиков мира и сказать: «Выведите существо, более всего пригодное для боя и авантюры, как на суше, так и в море, как на планете, так и в Космосе», — им не удалось бы вывести ничего лучше Фэнка. Разрушителей-профессионалов было много, но Фэнк был один-единственный в своем роде. И его никто не выводил, и он сам понятия не имел не только о своих родителях, но и о том, к какому роду-племени он принадлежит. Больше всего Фэнк был похож на рыжего прямоходящего волкодава. Он был очень высокого роста и любил ходить вертикально, хотя в крайнем случае мог передвигаться на четырех лапах. Фэнк был вынослив, как машина. Переломы зарастали у него через два-три дня, от ран он оправлялся за сутки. Там, где другие «специалисты» откидывали копыта, Фэнк шел и только рычал. Сползая на край жизни, он всегда выкарабкивался. Однажды он прожил на каком-то астероиде месяц, имея минимум воздуха и воды, и нисколько — еды. Заезжие туристы увидели его исхудавшим, но веселым и ничуть не ослабевшим. Фэнк тут же выпил с ними за свое спасение по стакану водки и сразу же после этого ему пришлось доставать придурочного туриста с высокого отвесного утеса, куда тот забрался для фотосъемки. Фэнк снес его вниз на руках. Добавим правды ради: пару раз он споткнулся — и только. Откуда взялся Фэнк? Его первое воспоминание о себе было смутным и странным. Будто он шел по какой-то долгой и красной безжизненной долине, где огненное солнце сжигало шерсть на его подошвах, ступавших на острые камни. Он помнит себя тогда четверолапым ребенком. Его странствие было долгим, монотонным и непрерывным. Вдали кричали птицы и раскатывались громы, все время слепило солнце, и ожоги, полученные днем, заживали ночью, а над ним стояло все то же красное солнце, даже когда он спал. Фэнк ел почву и колючки, слизывая с них воду… Потом все уходило в темноту, всплывали в воспоминаниях какие-то белые бастионы и крылатые стражи на них — и вдруг появился простой и просторный мир машин и живых существ, где Фэнк, закаленный в красном горниле Великой Пустыни, без труда обжился. Его фантастическая сила и неуязвимость стоили дорого, и Фэнк с увлечением продавал свою мощь на службу искателям приключений. Теперь он спал, и снился ему большой дом, в котором он когда-то побывал. Это была гостиница «Дом развлечений Моря “Морская Волна”». Гость этого дома набирал код на щитке в стене и скатывался в туннель, в конце которого его ждала полная, совершенная, сверхправдоподобная иллюзия моря, вид и особенности которого он сам заказывал; в этом «море» можно было купаться, плавать на лодках, на надувных плотах, под парусами; можно было валяться на песке или галечнике. Фэнк заказывал себе закатную даль и чуть волнующуюся воду. Он заходил в голубые с проблесками волны и смотрел на огненный запад, лежа в прибрежной песчаной воде. И всегда он был один, не позволяя даже парусу появиться на горизонте. Можно было жить так часами и днями. Но когда Фэнк выбирался из туннеля обратно в свою комнату, он был совсем сухой — и тогда он вспоминал об иллюзии, и ему было очень грустно от того, что он, побывавший на тысяче планет, израненный, обветренный, обкусанный жизнью, ни разу не видел настоящего живого моря. К морю не поедешь просто так, приобретя билет или оседлав машину. Море должно позвать, встретиться на пути нежданно, потому что купить его нельзя… И снова ему снился лишь большой дом, где у тысячи постояльцев была тысяча морей, каждому — свое и никому — настоящее. **** В назначенное время Фэнк проснулся и тотчас поднялся, отряхнулся, разгладил смятые штаны и рубашку; нажал кнопку на пульте — и броня одела его. Он вышел, заперев дверь, и отправился пешком в предрассветном мраке. Он шел по широкой дороге в сторону сорок седьмого моста, где были частные взлетные площадки. Вскоре латы Фэнка засветились розовым светом — это всходило солнце. Он немножко пробежался навстречу солнцу, потом опять степенно пошел. По пути он сжевал бутерброды, которыми набил карманы. Потом раскрыл свою сумку, в которой было только две вещи: электронная карта и белый амулет, похожий на таблетку, на черном шнурке. В электронной карте хранились данные, необходимые для приема на работу. В специальном пункте — на него кидались с восторгом все заказчики — говорилось, что Фэнк может выдержать дозу радиации, в 700 раз превышающую критическую для человека, и что смертельной дозы для Фэнка еще никто не вычислил. Из-за этого пункта Фэнк был незаменим на работе контрабандиста, бесчувственность к радиации сделала его знаменитым помощником авантюристов в подпольных кругах. Фэнк размотал шнурок амулета, повесил его себе на шею и, засвистев, пошел дальше. Кто-то мог бы предположить в этом амулете любые волшебные силы… На самом же деле это была электронная коробочка, издающая звуки определенной частоты и служащая Фэнку для отпугивания блох — потому что корабли контрабандистов нечисты и часто кишат всякими тварями, а Фэнк слишком хотел считать себя человеком, чтобы позволить блохам поселиться на своей густой шкуре. **** — Ага, пришел, — встретил Фэнка контрабандист. — Ну, меня зовут Билл, а ты — полезай наверх, там твой компьютер, и засыпай. Разбужу, когда понадобишься. С этого момента Фэнк уподобился машине. Он влез на свою вышку над пультом, где помещалась пушка и компьютер и, согласно инструкции, ввел себе анабиотик. Контрабандист Билл был человеком. Никогда и никому не проболтался бы он о том, зачем на самом деле ему нужно было прорвать тот карантин. Да никто и спрашивать бы не стал, потому что и карантин тоже был секретный. Билл внушил Фэнку через наушники прямо в сон, что его несет на дальний астероид воровать урановое топливо. Фэнк гулко замурлыкал: воровать топливо — это он одобрял и рад был одурачить роботов-охранников. Билл был уже стариком, он часто жаловался на здоровье — но ум его, как говорил он сам, был так велик, что ему под конец жизни удалось найти невиданный источник обогащения, охраняемый государственным патрулем, приобщить к этому источнику еще с полтысячи молодых, здоровых, жаждущих людей, собрать их всех в одном месте. Теперь, используя зверя-взломщика, он хотел попытаться пробить робощит и сказочно, невероятно поживиться. Билл был кумиром у тех пятисот, что слетались на тяжелых грузовиках к одной точке галактики возле щита. Они все звали его Билл Повелитель. Он и был их повелителем, когда видел, как их корабли медленно сползаются к центру, который он наметил, — к единой точке, которая по его воле стала для них центром Вселенной. Дураки! Они возвеличили его, не зная еще всего того, что он им скажет. А он скажет им: никто, никогда в мире не был и не будет богаче вас, когда я приведу вас в то место. И они поклонятся ему еще истовее… Никогда и никому в мире не поклонятся больше, чем ему, когда он сможет завладеть планетой — той планетой, которую можно сравнить по ценности лишь с бриллиантом величиной в тысячу галактик. В тысячу! Билл приподнялся и вперил взор в экран, где уже видны были грузовые корабли. Он смотрел туда, мыслью проникая за Щит — за Щит, и там… Мохнатая нога соскользнула сверху и чуть не попала капитану Биллу в нос. Фэнк удобно растянулся и даже частично свесился со своей площадочки, похрапывая, как существо с самой чистой совестью во всей Вселенной. Билл с омерзением схватил ногу и дернул. Фэнк подобрался, не просыпаясь, и опять захрапел, лежа на спине. — Спи, милый песик, — сказал Билл, смеясь, — спи, пока можешь. Чистой твоя совесть будет уже недолго. Именно поэтому этот зверь не сможет полететь на ту планету. Он, как говорят, «из благородных». Он не согласится делать то, что будут делать Билл и ребята. Но помочь сможет — помочь, не зная… Еще час — и пора будить. И — никаких лишних разговоров. Включился экран бортового компьютера. — Внимание, господин, — заговорил голос красотки, записанный, чтобы стать голосом корабля, — мы входим в метеоритный поток. Включена система аварийного поля. Возможны небольшие толчки. — Желательно исключить толчки, — проворчал Билл, косясь на микрофон, — предстоит работа с точными приборами. — Да, господин, есть исключить толчки. Биллу снова стало весело. Он выцарапал ногтем на мягком металле пульта красотку, какой она представлялась ему по голосу. Пульт медленно растворил рисунок. Тогда Билл ударил его кулаком, и образовавшаяся вмятина тоже растворилась, вплавилась обратно в структуру пульта. Билл опять повеселел и нажал кнопку «бар». Через час, когда автоматы по его приказу стали будить Фэнка, сам хозяин был пьян. — Эй! — заорал он, — эй, как тебя, пес ты собачий, будешь ты работать или нет? — Да, господин, — сказал Фэнк и включил компьютер. Он уже забыл, что только что спал. Он был машиной. — Эй, обезьяна… макака… как тебя там?… Пр-рорвешься или нет, говор-ри, песий хвост… эй! — Да, господин, прорвусь. Фэнк уже оценил ситуацию. Пять защитных слоев, два из них — просто энергостены с кодом, один — из биороботов-комаров и два — из нуль-материи. Зачем столько для базы с топливом? Денег у них много, что ли? Фэнк дал команду на расшифровку кода и запустил программу-парализатор для «комаров». Одна стена «рухнула» — код был разгадан. Фэнк выпустил «хелицеры», «насосы», и «собрал» энергию от лопнувшей стены в гигантский кристалл, который остался сбоку корабля, как подвеска. Начала разрушаться вторая стена, в то время как Билл вдруг заругался как бешеный. — Аварийка отказала, слышь ты, кот недорезанный, так вас всех, сейчас дождик будет… Фэнк глянул влево — шло целое стадо метеоритов. Через секунду стало трясти. Тут рухнула вторая стена, и Фэнк тоже сделал кристалл. Парализованные «комары» не успели даже расправить крыльев — их со свистом засосала четвертая преграда из антивещества. Пресытившись, лопнула и она, а в пятую Фэнк швырнул кристаллы, она пожрала их и умерла. — Не стал бы я ставить антиматерию последней, — буркнул Фэнк и крикнул. — Хозяин! Путь свободен! — Ах ты песий хвост! — пьяно восхитился Билл. Еле держась, он пробрался к Фэнку и стал совать ему в зубы пачку денег. — На, собачка, кушай! Снова тряхнуло. Фэнк спрыгнул со своей вышки на пол, выплевывая по пути бумагу. — А теперь вали отсюда, — прошипел Билл, суя ему в карманы и за шиворот все новые деньги, — вали, вали. — А как же… как корабль… тряска… Вы в таком состоянии… — Пошел! — взвизгнул Билл. Снова тряхнуло, они оба упали, Билл успел достать лучевик и чуть не выдавил Фэнку глаз дулом. — Эй, парень-пес, вали отсюда, понял, нет? Понял? Фэнк плюнул, отряхнулся от Билла, от денег, зашел в люк спасательной капсулы и нажал кнопку старта. Секунду он наслаждался тишиной, а потом вдруг взревело радио. — Повелитель отпустил зверя? — Да, я отпустил, — пьяно ответил голос Билла. Фэнк выглянул в иллюминатор. Под ним (он не мог видеть этого раньше, с большого корабля) ползали сотни космических кораблей-грузовозов. Но у каждого грузовоза были пушки. — Он прорвал Щит. Зачем он еще нужен, Повелитель? Он свидетель! — Ладно, подбейте его, — разрешил Билл и заржал. Фэнк взялся за штурвал. Но он не успел даже шевельнуться — его подбили. Он почувствовал толчок, жар, и сразу же его капсула бешено завертелась. Сквозь кутерьму Фэнк увидел, что вокруг капсулы мелькают все новые и новые лучи и, кажется, они пытаются подбить кого-то еще. Так орали голоса в приемнике. Фэнк вцепился в кресло и стал ждать. Болтало его бесконечно долго, но постепенно движение стало более плавным. Он дрейфовал в космосе, и далеко позади (или вверху? или внизу?) остались вражеские корабли. Фэнк покачал головой, удивляясь, как его провели. Пищал приемник. Фэнк включил его и посмотрел на координаты: кто-то летел совсем рядом с ним. Фэнк скосил глаза — в иллюминаторе вращалось белое веретено длиной в несколько десятков метров, тоже вроде капсулы. — Брат, ты подбит, — сказал гость. Голос его был удивительно мягок. — Да и ты тоже, — ответил Фэнк. — Как же теперь? — Посмотрим, — ответил Фэнк и развернул световую карту, — а вот давай-ка сядем… снизимся… — У меня остался еще один двигатель. Цепляйся, снизимся. Под ними была маленькая биопланетка — выдумка студентов-астробиологов, создали и бросили, а диаметр ее — километров сорок. Фэнк уцепился сотней тросов за веретено, и они поплыли к планетке. — Ты из тех, кто меня подбил? — спросил Фэнк. — Нет, я летел домой. — В этом секторе? Здесь разве есть обитаемые планеты? — За Барьером… Ну, за Щитом — там моя планета. — Там склад уранового топлива, — уверенно отчеканил Фэнк. — Нету, нету там никакого топлива. Там наша Леда, наша планета… Нас охраняет Щит… — Охранял, — поверив, произнес Фэнк, — охранял. Щита не существует. И, внезапно почувствовав стыд, Фэнк сказал: — Это я убрал Щит… И много вооруженных кораблей пошли к твоей планете. — Может, это торговцы… — предположил мягкий голос. И тут началась тряска — они вошли в атмосферу. Фэнк посадил корабль спокойно, на ровный луг. Чего не скажешь о его проводнике: он рухнул на верхушку скалы и скатился, разваливаясь по частям, к подножию. Фэнк выскочил из капсулы и помчался к обугленному кораблю. Он принялся растаскивать расплавленные обломки, обжигая лапы, раскидал лом и вытащил своего проводника — странное, большое, черное существо. Фэнк отнес его к своей капсуле, прислонил к большому камню и уселся рядом, не зная толком, что делать дальше. Фэнк умел убивать, но не лечить. К счастью, существо было живо. Тихий ветерок быстро приводил его в чувство, а Фэнк сгорбился рядом. Профессиональная привычка служить и подчиняться уже давала себя знать: Фэнк, сам мало осознавая это, ждал приказа к действию. Между тем он рассматривал незнакомца. Это был не человек. Он был похож то ли на оленя, то ли на борзую собаку, но у него были руки и ноги, а не лапы. Голова его была похожа одновременно и на голову трубкозуба, и на гоночный космический корабль: словно бы вырубленная из черного хрусталя и удивительно изящная морда переходила в широкий, вдумчивый лоб, а на макушке тянулись вверх два больших уха, похожие на собачьи. На верхней челюсти два белых широких клыка, изящно закругляясь, смотрели вперед, а два другие клыка свешивались вниз. Существо было сплошь покрыто короткой черной шерстью с серым отливом, которая на шее переходила в длинную гриву, как бы лошадиную. Существо было облачено в черную длинную тогу без всяких украшений, кроме цепи на шее и широкого кожаного браслета на левой руке. Сзади его было еще что-то вроде плаща, но Фэнк не мог понять, что это такое. Потом существо открыло глаза: большие, ясные и печальные, и очень темные. — Вставай, вставай, — заторопил его Фэнк, который все это время боялся, что его спутник умер. И спутник встал — и у Фэнка перехватило дыхание… Ростом незнакомец был с самого Фэнка, около двух метров. Но еще на метр — даже в сложенном виде! — возносились над его головой блестящие, с черной шерстью, грациозные — крылья! Совсем не плащ! — Совсем не плащ! — выдохнул Фэнк. — Господин, вы в порядке? Существо взглянуло на него: Фэнка обдало дружелюбием, словно теплом. — Какой же я господин? Фэнк затряс головой. — Если тебе надо, чтобы кто-то обязательно был «господин», то давай, будешь ты, — предложил незнакомец. Фэнк испугался и еще сильнее затряс головой. Незнакомец взял его за лапу и усадил на землю, сел и сам. — Я — Фома, — сказал он. — Я — с Леды. — Я Фэнк. — Ну вот и все, безо всяких «господинов»… Попали мы с тобой… — Они ведь на твою планету полетели. — Может, это торговцы. — Нет, это не торговцы. Разве что контрабандисты. А почему твоя планета охраняется? — Мэаон. У нас есть мэаон. Фэнк подскочил. Это было самое дорогое вещество во Вселенной: мыслетворная субстанция. Вещество превращалось в то, что желал владелец. Причем крупинка могла превратиться хоть в космический корабль. — И много его у вас? — Я не знаю… Нам он незачем. Была космогеологическя экспедиция, нашли, и сразу поставили нам охрану. Мы им сказали, что они могут сразу все взять, но они пока брать не стали, сказали — потом. Наверное, это геологи и прилетели. Фэнк не мог понять, как это: «мэаон — незачем». Но он сказал не это: — Геологам не надо было бы взламывать Щит… Ну, Барьер, — Фэнк говорил взволнованно. — Это плохие люди, господин мой. — Может быть, господин мой, — откликнулся Фома. Они посмотрели друг на друга. Но у Фэнка тут же поникли уши. — Госп… Друг, это ведь я их привел. Впервые в жизни Фэнк произнес священное слово. Но он и сам этого не заметил. Почему-то к Фоме не годилось другое название, хоть Фэнк и знал его еще только десять минут. — Чего мы ждем! Надо связаться с Ледой, узнать, наши нам скажут! Пойдем! Они встали, Фэнк побежал к обломкам корабля. Фома хромал позади. — Ты чего? — спросил Фэнк, остановившись. — Что-то нога болит. Ерунда, идем! — В этих обломках твою радиостанцию все равно не найти, — задумчиво сказал Фэнк. — Пошли обратно ко мне, у меня корабль целый. Ты ногами-то не иди, у тебя ведь крылья есть, а? И Фома сделал то, что так страстно хотел увидеть Фэнк, — он расправил огромные черные крылья и легко поднялся в воздух. Фэнк первым добрался до корабля, нырнул внутрь и вытащил радиостанцию и аккумуляторы, а Фома еще только снижался, покачиваясь. Фэнк был в восторге. — Ты ищи пока свои координаты, а я еще с твоего корабля — если найду — принесу аккумуляторы, а то мощности может не хватить. Фэнк умчался рыжим вихрем и тут же вернулся. Глухо стукнув своими доспехами, он сел на траву с проводами в зубах и быстро-быстро присоединил питание к радиостанции. Фома потрагивал мембрану настройки, но радио отвечало только легким шорохом. Они трижды прошарили весь эфир, но слышали только пустоту. Между тем уже темнело. — Завтра продолжим, — предложил Фома, — давай ужинать! У меня есть вкусное… — Ура! — быстро ответил оголодавший Фэнк, — я сейчас костер разведу! Фома махнул крыльями и скрылся в темноте, а Фэнк вытащил из корабля бруски топлива (капсула была рассчитана на посадку на необитаемой планете) и развел костер. Пламя вилось ровно и горячо, а когда вернулся Фома, оно вскинулось от взмаха широких крыльев. Фома принес какие-то белые клубни, которые он нанизал на палочки и стал подрумянивать над костром. Фэнк принюхался: пахло вкусно… — А как это называется? — Хуммэ. Это такие корни, они никогда не портятся и растут просто в воде… Там у меня все разбилось, я насобирал, сколько есть. — Завтра поищем еду и воду, — предположил Фэнк деловито. Он сел и уставился в костер, и взгляд его все мрачнел. — Это я их привел. — Еще неизвестно, кто они. — Они плохие, это я их привел, — упрямо сказал Фэнк. — Нет, это не ты. Если это плохие, их жадность привела. — Я им взломал дверь. — И без тебя нашлось бы кому. — Но это сделал я. — Фэнк, брат, — сказал Фома, — ты не переживай раньше времени. Мы все узнаем… И — вот увидишь — все хорошо и ты ни в чем не виноват. Давай есть — бери, пока горячий. Фэнк кивнул и взял у Фомы хуммэ на палочке. Он помахал ею, чтобы было не совсем уж обжигающе, и разом съел. Было вкусно — похоже на картошку, только сочнее, и сразу соленое. И очень сытное, как понял Фэнк, с трудом запихивая в рот третий клубень. После ужина Фэнк снял с себя все доспехи и остался в своей любимой — человеческой — одежде. Он откинулся и растянулся на траве, подставив подошвы задних лап прямо к огню. Фэнк широко открыл глаза на любимое зрелище: миллиарды звезд над ним уходили куда-то во все стороны и в неизмеримые глубины, и от этого голова слегка кружилась, а небо пыталось заползти в самые легкие и заполнить их собой так, что не выдохнуть. Фома тоже задрал голову, грея руки над костром. — Вон Леда, — сказал он. — Как это ты так вычислил? — удивился Фэнк. — Вычислять не надо, я их чувствую. — Кого — их? — Моих братьев и сестер. — А много у тебя родни? Братьев и сестер? — Конечно! Вся Леда! Да и весь Космос… Просто я хорошо знаю тех, кто на Леде, а остальных пока не очень… Я вот летел, возвращался как раз с Хэльфа, и там братья и сестры, я отвез им в подарок эссианиа, им нужно для плотин… Вон он, Хэльф. — Хэльф… Люди-кошки. Эссианиа — это ведь вид стекла? — Только прочное. Плотины очень красивые получаются, будто стена воды. У нас на Леде многое из эссианиа — легкое все, воздушное — арки, эстакады, башни, мосты, акведуки… — И летают у вас все? — Все. Даже маленькие мышки невижу, даже огромные таравиры — он один с этот корабль будет и крылья его застилают солнце. — А еще где твои братья и сестры? — Везде! — Фома обвел рукой небесную сферу, — и Отец есть у меня… У Фэнка вырвался восхищенный вздох. Он смотрел на огненные россыпи и, чем дольше смотрел, тем больше радовался. — А я тебе тоже брат? — спросил он. — Да, конечно! — И они все — тоже мои братья? — Фэнк раскинул руки навстречу небу. — Да! И тут Фэнк заплакал. Он лежал на маленькой планете, раскинув руки, чтобы обнять все небо, и плакал, и в каждой его слезинке отражались миллиарды звезд. **** Потом он перестал плакать и перевернулся на живот, положив голову на лапы и все вздыхая. Фома сидел, словно статуя, и блики костра плясали в его глазах. — Что это со мной, господин мой? — спросил Фэнк, — Это ты сделал? Ты чудотворец? — Нет, господин мой, ты сам все делаешь. Ты ведь умеешь. — Скажи мне, — молвил Фэнк, теребя траву, — а как зовутся те, кто живет на Леде? Ну, вот на Земле — земляне, на хэльфе — хэльферры, а вы… — Ледерхарды, — произнес Фома звучное слово, и Фэнку показалось, что небо вокруг просветлело на миг. — Ледерхарды, — умиротворенно пробормотал Фэнк. Он свернулся калачиком и сразу же заснул. И снилась ему звездная бездна — такая живая и родная и тысячекратно прекраснейшая. А ледерхард сидел над ним, и над темной травой, и над светлым костром. Он уже понял, что над головой его, и над его планетой — стянулись грозные тучи. И он знал, что его новый брат и друг будет с ним теперь до тех пор, пока не разгонит все эти тучи. Или дольше… Он обратился духом к своему небесному Отцу и сидел, недвижим, долго после того, как погасли последние искорки костра. Не гасли лишь звезды. **** Фэнк драил свои доспехи. — А у тебя какое любимое оружие? — спросил он Фому. — А за что надо любить оружие? — Н-н-н-нууу… — Фэнк подумал и выбрал самое безобидное, — за красоту. — Эта красота слишком сильно пахнет смертью, брат, — сказал Фома и опять забарабанил пальцами по мембране настройки. — Ничего не ловится. Станцию нашу я нашел, но она молчит. Словно там пусто. — Прошел только день. Даже если это воины, пираты — станции не успели бы замолчать! — А какое сегодня число? Что-то мне кажется, что… — Общевселенское? Где компьютер? — Фэнк перевернул доспехи и включил наручный компьютер, — как же, девятое. — А я летел первого… Я, пожалуй, так и думал. Мы где-то сбились с временной Оси. Фэнк застучал по клавишам. — Фома! Компьютер говорит, что вокруг этой планеты создано искусственное темпоральное поле. Время искажается… Сейчас, — он опять застучал. — Сегодня двадцать второе! Мы постарели почти на месяц, когда вошли в здешнюю атмосферу. — Не мы постарели, а мир весь постарел. Мы — отстали. — Ага, верно. А когда мы отсюда вылетим, темпоральное поле тормознет нас еще на месяц… А что там произойдет на Леде!.. — Надо вылетать как можно скорее!.. А почему у тебя на часах девятое? — А на этих восемнадцатое. Здесь время сошло с ума! Летим отсюда скорее! К полудню Фэнк сумел отыскать ручеек и запастись водой. Он принес все, что могло показаться ценным, с корабля Фомы и сам решил управлять капсулой — нога у Фомы совсем разболелась. Их отлет был спешным и неуклюжим, и ни Фома, ни Фэнк никогда больше не возвращались на эту маленькую странную планетку. Нога Фомы распухла и сильно болела. Одно средство Фэнк знал, но ему было страшно причинить Фоме боль. А Фома молчал и не жаловался. Кажется, если бы его вдруг стали рвать на куски, он бы и это снес. Неуязвимый Фэнк сразу же проникся уважением к такому мужеству… Вообще, чем дольше Фэнк пребывал в обществе ледерхарда, тем больше он восхищался им: ни один его прежний хозяин не был таким добрым, открытым и… кто его знает? Фэнк даже не знал, как называется поведение Фомы. Пожалуй, в ледерхарде горел какой-то очень сильный огонь, но огонь этот не ослеплял и не обжигал, а лишь радовал. Фома был очень силен, но не так, как Фэнк. Фэнк знал силу тела. Над Фомой властвовал дух. Только у Фэнка не было слов и понятий, чтобы выразить все это. Ему хотелось стать вечным слугой у Фомы и выполнять любые его приказы… и он знал, что Фома никогда приказывать не будет. Фэнк назначил себе место верного пса у ноги ледерхарда и готов уже был драться со всей флотилией, если она захватила Леду. Когда Фома молчал, Фэнк робел и смущался, не зная, куда себя девать; стоило ледерхарду заговорить, в Фэнка вселялась сила и уверенность. Но предложить Фоме «лечение» ноги он боялся. Неустрашимый гений Фэнк, монстр и зверь — боялся кроткого крылатого существа с больной ногой! — Вывих вправить недолго, — выдавил из себя объяснение Фэнк, — но больно. — Да ерунда это все, — отозвался Фома, — ну и беда: нога вывихнулась. Пусть больно, ничего такого. — Тогда держись. Фома схватился за поручень кресла, а Фэнк взвыл и дернул больную ногу к себе. Раз — и готово: сустав был на месте. Фэнк уселся на пол и перевел дух. Он опять был потрясен: впервые в жизни ему было больно от того, что он причинял кому-то боль. И эта чужая боль была горше своей в сто раз. — Спасибо! Спасибо! Вот это да! Ай да Фэнк! Ты настоящий доктор, да? — Не… Я…. пошел, чего у меня там на приборах — посмотрю… — Слушай, да ты весь измучился из-за меня, да? — догадался Фома. А Фэнк не умел врать: — Ага… Немного есть… Странный ты какой-то. Боюсь я тебя — ты уж лучше будь со мной построже. — А я не умею, — удивился Фома. — И вы… ледерхарды… вы все такие? — Какие? И ты такой же. — Я оружие люблю, — буркнул Фэнк. — Значит, есть за что… Слушай, если Леда и вправду… это… того самого… так ты меня сразу не высаживай, я придумаю, что тогда делать, и скажу, где меня оставить… Фэнк нахмурил брови. Он прижал руку к сердцу, потом отнял ее и раскрыл ладонь в сторону ледерхарда, склонив голову. Это был знак рабов, знак полной принадлежности. — Что бы ни случилось с Ледой… куда бы ты ни направился… брат, я с тобой. Фэнк поклонился и выпрямился, повернулся и почти бегом бросился в рубку. Он не видел, что и Фома застыл в глубоком ответном поклоне. **** — Так и есть, прошло уже два месяца. Все радиостанции молчат. Они подлетали, давно миновав разрушенный Щит. — Сейчас войдем в атмосферу и крутанемся по орбите. — Нас засекут компьютеры космодрома! Фэнк засмеялся. — Не, не засекут. Они нас вообще не увидят! Он снова был в доспехах, но машиной себя больше не чувствовал. Потому что машины не волнуются, а он — очень волновался: что с Ледой? что случилось с Ледой? Через час Фома и Фэнк выглядывали из иллюминаторов, а под ними, совсем недалеко, стремительно проносилась — Фэнк замер от счастья — голубая поверхность океана. Кое-где на ней застыли, вознесенные в небо, прозрачные замки-острова: легкие, острые и торжественные. Все сверкало в лучах солнца, которое было очень большим и ярким. Мелькнул песчаный берег, засеребрились отмели (Фэнк затосковал, но поклялся сам себе еще вернуться сюда). Потом под кораблем побежали густые леса. Фома ликовал, видя родную планету. Внизу появлялись и исчезали большие стаи самых разных существ: проявившись из облаков на миг, они уже таяли позади: маленькие, и средние, и большие. Когда кончились леса, начались равнины, и на них тоже стремились к небу жемчужные, бирюзовые и хрустальные города. Они были так легки и прозрачны всей своей сущностью, что было странно, как это они до сих пор не в небе вместе с птицами. **** Но вот, когда они влетели на южную сторону, пейзаж резко изменился. В сгущавшемся сумраке (Фэнк полетел очень медленно) земля Леды разверзлась в широкую пропасть, по стенам которой, в темноте, едва мерцали красные огоньки. Время от времени одинокий алый сполох озарял разорванную пасть земли, и Фэнк с Фомой дивились ее глубине. Этот ночной ад так контрастировал с только что виденным при свете солнца, что у Фэнка упало сердце. — Фома, — сказал он, — твоя планета больна. Она гибнет. — Что это? — спросил Фома. — Наверное, это шахты. Они тут все взорвали и теперь добывают мэаон. Фэнк уставился в компьютер. На долгие десятки километров ночи раскинулся колоссальный рудник. Не было видно, кто там работал и шла ли добыча прямо сейчас, но то, что вторжение произошло, было несомненно. — Надо лететь отсюда, — сказал Фэнк. — А куда? — К тому человеку, что поставил Щит. Он знает… он нас защитит и выгонит этих… — Его уже нет. Он умер, ведь Щит поставлен много сотен лет назад. — А эта организация? Его организация? Должна ведь она быть… — Да, скорее всего… Она называлась… «Лунный Пес», вот как. Фэнк уже листал справочник, нажимая на кнопки компьютера так, что они жалобно скрипели. — Радиокоординат нет, — сообщил он, — но это ничего не значит, эти люди могут быть… мы их найдем! Натравим их на этих злодеев! — А им не причинят вреда? — Ну, посадят лет на двадцать… Да какая разница? Летим, Фома, мы всё спасем! Фэнк заложил крутой вираж и вдруг, безо всякого предупреждения, корабль потерял управление. Не успел Фэнк опомниться — они уже стремительно падали вниз. Корабль рухнул у самого края ночи, за несколько километров от рудника. Фэнк мог дать гарантию, что локаторы по-прежнему не засекали их. Упали они относительно удачно, если не считать, что Фэнку на голову свалился какой-то увесистый, опутанный проводами прибор. Но Фэнк отшвырнул его, даже не почувствовав удара, и они с Фомой быстро вылезли из корабля и, как звери, побежали прятаться к ближайшему лесу. — Горючее кончилось, — сказал Фэнк, едва они отдышались. — Совсем я про это забыл — а еще собирался улететь на другой край Вселенной! Ну, украдем корабль у них и на нем улетим. — Или придумаем что-нибудь еще! — сказал Фома. — Друг, все будет хорошо! Ночь медленно наползала. Измученные, Фома и Фэнк тихо заснули прямо на земле. И даже Фэнк, испытанный воин, погрузился в сон так крепко, что не услышал стрекота вертолета, летавшего над их ночлегом. **** Локаторы не засекли их. Их увидели сами люди. Проснувшись от удара, Фэнк первым делом увидел связанного Фому. Фэнк вскочил и бросился другу на помощь и, хотя его держало десять человек, он сумел отбиться и кинуться к Фоме. Враги налетели сзади, Фэнк тряхнул бронированными плечами — и люди отпали, как лесные клещи. Фома попросил: — Только не убивай никого. — Ни за что! Фэнк понял, что развязывать Фому некогда: он взял ледерхарда на руки и побежал. Вслед замелькали выстрелы, и Фэнк побежал по-обезьяньи — враскорячку — чтобы лучи не попали в Фому. Они бежали сквозь густые травы, вслед им неслись смертоносные блики, и так было долго, почти бесконечно. Потом огромное жгучее солнце вспыхнуло у Фэнка в затылке, он рухнул, выкинув Фому из-под себя, чтобы не раздавить своей броней. Последнее, что он видел — как Фома расправляет крылья среди участившихся выстрелов. И все. Сознание погасло. **** Билл удивленно поднял брови. Окровавленный, только что очнувшийся зверь был тем самым компьютерщиком-взломщиком. Шерсть на голове и гриве чудовища вся слиплась от крови, но глаза уже смотрели ясно. — Где Фома? — спросил Фэнк грозно, — учтите, я тут все разнесу! Вы — захватчики! — А сам-то хорош, — равнодушно ответил Билл, — и ничего ты тут не разнесешь, ты же привязан. Тут только Фэнк огляделся и увидел блестящие толстые скобы, державшие его не меньше чем в тридцати местах. Трусливые люди побоялись сделать меньше запоров! Фэнк пошевелился, убедившись, что даже он не сможет разорвать тридцать титановых оков. Он не подал виду, но понял свое бессилие. Он лишь презрительно посмотрел на людей-трусов. — Ишь, как зыркает, — сказал один человек, — а тот, другой, не так смотрел. Фэнк рванулся: — Кто другой??? — скобы хрустнули. Билл не ответил. Он подошел и критически осмотрел огромную бронированную фигуру Фэнка. Потом он влез на табурет и, когда Фэнк оскалился, спокойно осмотрел его зубы. Голову Фэнка держал один обруч, и Фэнк порвал его, резко дернув головой. — Ого! — воскликнул Билл, — да ведь это настоящий клад! Он будет прекрасным рабом! Ввести ему усмирин! Мы подавим его волю, он будет на нас работать… Фэнк задохнулся от возмущения. Его собираются сделать рабом! Да еще говорят об этом так спокойно! — Посмотрю, как вы его введете! — прорычал он, нажимая кнопку. Все его тело полностью покрылось непроницаемой броней. Сквозь прозрачный щиток Фэнк злорадно наблюдал панику людей. Сначала они просто бегали и суетились — как это принято у людей. Потом кто-то принес сварочный лазер, а остальные стали пулять из боевых. Он только засмеялся в своем идеальном костюме. Люди добились лишь того, что намертво припаяли Фэнка к стене. Так он и стоял, поглядывая на своих мучителей. Голода и жажды он совершенно не боялся. Он был внутри крепости, которую не могла взять никакая сила. Повозившись и устав, люди ушли спать. Уснул и Фэнк. Все было прекрасно — и только одна мысль грызла Фэнка — о Фоме. Оттого спал он урывками и беспокойно, а в промежутках пытался оторваться от стены. Это у него не получалось. На следующий день люди привели маленького желтого человечка. Он встал на стремянку перед зверем и начал нажимать на его броне все кнопки подряд. Фэнк хотел предостеречь, но смех помешал ему. Дело в том, что человечек включил на броне Фэнка огнетушитель, и все люди теперь барахтались в пене. — У меня ведь там и огнемет есть, — сообщил Фэнк, смеясь над людьми. Но тут вошел Билл. — Прекратить балаган! Безо всяких усмиринов — стань нашим рабом! — Я уже раб, и не ваш, — мрачно сказал Фэнк, — у меня уже есть повелитель. — Не этот ли? — насмешливо спросил Билл, и вдруг из боковой двери вылетел, брошенный, и упал на пол — Фома. Он был весь избит и едва поднялся. Только увидев Фому, Фэнк так рванулся, что отодрал одну лапу. Люди отпрянули все разом. Но Билл оставался спокойным. Он спрятался за плохо соображавшего Фому и показал Фэнку лучевик. Он направил оружие в ухо ледерхарда и сказал: — Если не хочешь, чтобы твой друг умер прямо сейчас, вылезай из скафандра. Фэнк нажал кнопку — костюм упал — и бросился к Фоме. — Сто-о-ой! — осадил его Билл. — Дай клятву, что ты будешь нашим рабом! Иначе он умрет. Фэнк медлил. Тогда все люди накинулись на Фому, чтобы снова бить его. Фэнк остановил их отчаянным криком: — Да! Да! Я согласен! Я буду вашим рабом! Серьезно и спокойно он показал знак рабов и стал расстегивать рубашку, потому что рабы не должны иметь одежды. — Оставь свою рвань себе, — сказал Билл, — окочуришься от холода. Там, на рудниках, дикий холод, когда еще неглубоко. — Отдай мне моего друга, — потребовал Фэнк. — Я даже назначу вас в один отряд, — презрительно сказал Билл, толкнув Фому в сторону Фэнка. Фэнк подхватил ледерхарда и взял на руки, как дите. Так его и повели по каким-то длинным холодным коридорам. Фэнк, несмотря на клятву, все еще чувствовал свою силу — ведь Билл его боялся, оттого и разрешил взять Фому. Наверное, Билл не захочет бояться Фэнка и тогда он введет ему усмирин. Но сейчас это было еще в будущем, а пока Фома был в безопасности. Хотя Фэнк и лишился брони, ничто не могло лишить его силы. И уж тут он мог постоять за двоих! Фэнк зарычал, и стража сбила шаг — их было пятнадцать человек! Фэнк щелкнул челюстями, но эхом ему лязгнуло слово: — Клятва! И Фэнк прижал уши. Вскоре коридор пошел резко вниз. Фэнк думал о клятве, но он помнил также и то, что рабы иногда восстают. Но не сейчас, сейчас рано… И вот его привели в пустую и очень большую бетонную комнату с едва мерцающим светом. Сторожа побоялись обыскивать Фэнка, они лишь приказали, и он послушно отдал им все оружие. После этого они ушли, а Фэнк закружился по комнате, ища, куда деть Фому: не было ни подстилок, ни возвышений, а холод стоял собачий. Фэнк уселся и пристроил Фому, как мог, у себя на коленях. Фома ничего не говорил, а его глаза были мутны. Фэнк нашел в кармане пузырек со спиртом, обтер ссадины Фомы, а остаток влил ему в рот. После этого Фома затих, распустив крылья. Фэнк укутал его своей рубашкой, обнял потеплей — и остался так сидеть, не считая часов и выжидая, что будет дальше, чтобы понять, как дальше действовать. **** Непонятно, сколько времени прошло — наверное, целая ночь, потому что раны Фэнка уже успели зажить. Хлопнула дверь, залязгали замки, и в комнату, пригибаясь, вошла целая толпа — и все это были ледерхарды. Увидев серые крылья, Фэнк заулыбался. Трое сразу подбежали к нему, остальные почтительно оставались поодаль. — Это Фома? Вот он и вернулся, — сказал один ледерхард. — А ты — его спаситель? — Нет, я просто с ним тут… Я — Фэнк, я пропустил этих бандитов на вашу планету. Я тот, кто разрушил Щит! Фэнк решил: пусть сразу всё знают. Ледерхард склонил голову набок. — Вы оба голодны, — сказал он, — и у вас нет теплой одежды… Надо все достать. Я сейчас. — И надо им одеяла, — заторопился другой. Фэнк осторожно приподнялся. Ледерхарды что-то нажали в стене, и появились циновки. Они вовсе не были похожи на одеяла. Скорее это были жесткие москитные сетки. Ледерхарды навалили все «одеяла» в одну кучу, и Фэнк уложил Фому, покрыв рубашкой. — Пускай спит, — решил он. Ледерхарды расселись рядом. Они достали из складок одежды куски хлеба, какие-то овощи, бутылочки с питьем и стали угощать Фэнка. Фэнк съел немного, потом ему помогли умыться и хотели дать одежду, но Фэнк сказал: — Не надо! У вас у самих мало. Он сообразил, что ледерхарды с их короткой шерстью мерзнут гораздо больше, чем он. — Кто здесь умеет прясть шерсть? — спросил Фэнк деловито. Однажды он служил у одного фермера (а в огороде у них под посадками морковки в земле была очень опасная и редкая контрабанда — двигатели для магнитных флаеров) — и от этого фермера Фэнк знал, что из шерсти можно делать разную одежду, если превратить шерсть в нитку, а нитку заплести в петельки с помощью палочек. — Мы умеем, мы умеем, — сказали тонкие мелодичные голоса, и вышли две ледерхарды. Они были тоньше и еще изящнее, а их гривы и шерстка — пушистее, а глаза больше. Тогда Фэнк спросил: — А есть ли у вас ножницы? — И ножницы есть… — Дайте мне, — сказал Фэнк, — пожалуйста… **** Фэнк мог стричься бесконечно: шерсть почти сразу отрастала вновь. Он настриг с себя целый огненно-рыжий стог, а ледерхарды удивлялись чуду. Выполнив свой овечий долг, Фэнк уселся и стал наблюдать, как ледерхарды обрабатывают шерсть. Ледерхарда, хотя и смертельно усталая, работала быстро. Она кидала из кучи отдельные шерстинки и пряди шерсти, они летали вверх и мягко опускались. Пока они падали, вторая ледерхарда ловила их, что-то с ними молниеносно делала и вновь подкидывала, и снова, когда они падали, ее руки мелькали, мелькали… Это было похоже на танец, обе подруги раскачивались, вились в воздухе тонкие руки, словно черные молнии врывались в рыжие облака… Ни одной шерстинки не летело мимо, ни одного лишнего движения не совершали черные пушистые руки, и вот облако вдруг вмиг опало, словно вздох, а в руках у ледерхарды оказался рыжий, просторный, мягкий плащ. Она прижала его к себе, словно сама была удивлена, откуда же он взялся здесь. А потом отдала плащ Фэнку. Фэнк был поражен. Он ощупал легкий плащ, повертел его, понюхал, изумляясь, словно бы это — не пряденое полотно, а собственная шкура, вдруг снятая с него. Фэнк передал плащ ледерхардам, а в это время девушки закончили уже второй и третий плащи и принялись за новые… Время шло быстро: усталые ледерхарды ложились на пол, складывая крылья, прижимая уши. Многие из них уже спали, похожие на изваяния стражей-драконов в древних дворцах. Фэнк же смотрел и смотрел, как мелькают черные руки и рыжие пряди, все это сливалось в какой-то фантастический костер, и вот глаза Фэнка погасли, и он снова уснул. **** И плясал костер, и летели от него змеистые искры. В черно-красной ночи сидели у костра два старца. Один старец хотел счастья для своего сына. И вот уже шесть сотен лет он молился своему сумрачному, чужому богу, прося удачи и вечной жизни для одного-единственного человека. Другой старец хотел счастья для всех, и не было в его лице ни страстной мысли, ни безумия; было в нем — бесконечное терпение и беспрестанная молитва, и лицо его было словно бы обращено к свету. А мимо шел Фэнк. Его тонкое, неокрепшее тело шаталось на тонких, обожженных лапах. Он был сыном Великой Пустыни, и он не подошел бы к людям, но второй старец подозвал его, в то время как первый был погружен в раздумья. Старец поцеловал Фэнка в лоб и благословил, и тот поплелся дальше. Когда он преодолел подъем бархана, он оглянулся и видел два огненных столпа, упирающихся в ночное небо, а между ними — красную мерцающую искру костра. А потом он снова увидел рыжие песчаные волны. Они бежали, текли внизу, а он, словно ястреб, скользил над ними, не в силах спуститься. Он пытался, складывал крылья, бросался вниз — но летел и летел, и никак не снижался. Он слышал песни Страны, Откуда Приходят Сны. Они говорили о том, что птица не может лететь над Великой Пустыней. Песни звучали, он слышал их, а спуститься все же не мог… Так, словно вылетев из тучи на простор, Фэнк проснулся. Он спал не больше двух часов: все ледерхарды лежали на полу с закрытыми глазами и сложенными крыльями, даже и те, что прежде ткали. На всех, включая и Фэнка, теперь были теплые рыжие плащи. Фэнк подкрался к Фоме. Фома смотрел на него открытыми глазами, и глаза его были ясны. Он подмигнул Фэнку и улыбнулся. Фэнк сжал друга в объятьях и помог Фоме подняться. Фома огляделся. — Все здесь… — прошептал он. — Все здесь, и даже из моего селенья… — Мы все убежим, — сказал Фэнк. — Убежим сейчас! Он подошел к решетке с радостно бьющимся сердцем. Стальные прутья матово блестели, и между ними едва пролезала лапа Фэнка. Он взялся за прутья и медленно развел два средних. Аккуратно перекусил своими зубами перемычку снизу и разогнул нижнюю часть решетки — получился проход для одного существа. — Буди всех! Бежим! — А дальше? Там ведь стража! — Я их убью! — Фэнк осекся. — Оглушу! Я смогу… — Фэнк замялся и вздохнул: — Фома, я дал им клятву. — Я знаю, — сказал Фома, — я слышал твою клятву… Ты меня спас. Фэнк согнул решетку обратно и опустился на пол. **** ОЗ — Особый забой — оказался и в самом деле страшным местом… Это было царство чудовищного каменного холода, намертво сковавшего руду, и это были многие сотни метров в диаметре и почти километр — вниз. Фэнка спускали туда на тросе, тоже смертельно холодном, так что Фэнк продрог, прижимаясь к его стылому телу. На дне забоя царил мрак и всё тот же холод — нет, не мороз, а мертвый холод покинутых могил, тот, что убивает все живое и все теплое превращает в лед. Фэнк взвесил в лапе кайло. Железо инструмента было иссиня-мерзлым, но лапа Фэнка была теплой. Фэнк рыкнул и всадил кайло в камень. Отскочила лишь мелкая крошка. Фэнк взял кайло в обе руки, примерился и ухнул так, что отвалился порядочный кусок. Фэнк снова перехватил рукоять и заработал мощно и равномерно: он снова стал машиной. Машиной живой, теплокровной. В изумленном воздухе клубился пар, кайло согрелось, и в стены забоя, как горячая кровь в сердце, билась странная ухающая и рычащая песня Фэнка. Ух! Рав! Рыть и копать! Гав! Рав! Крах и провал! Рыть! Рав! Некогда спать! Целая куча! Я накопал! Если бы ему потом напомнили, что он пел, он бы застыдился, как это странно звучит. Но сейчас ему было в самый раз. У Фэнка хватало сил и петь, и работать. Он согрелся, ему было жарко, и не хотелось ему есть и спать. Он был горяч, и на многие километры вокруг стыла мертвенно-холодная порода и стоячий пустой воздух. Фонарик, приделанный к каске Фэнка, лил яркий луч, а на многие километры была тьма внутри горы и черное небо планеты, упиравшееся в космос, где так же пусто, холодно и нет света. Рав! Рав! Рав! Лязгнул где-то вверху ворот. Тяжелый трос ухнул вниз и закачался за спиной Фэнка. Фэнк собрал куски мэаона в сумку — он добыл целый килограмм или даже больше! — и вцепился в трос, сдавив ледяную проволоку горячими пальцами, и побежала каплями вода, через секунду застывшая в лед. **** Люди были изумлены. Фэнк, с лицом, превратившимся в белую ледяную бородатую маску, — улыбался, от него шел пар, кристалликами застывая в его шубе, которая стала в два раза пышнее. Он отдал бесценный груз — сотня ледерхардов не выработает столько за день! Он был бодр и лишь слегка устал и победителем вошел в свою камеру. Ледерхарды ждали его. Они берегли для него ужин. Фэнк сел рядом со своим другом Фомой, поел — и решил, что живется ему, пожалуй, хорошо. О, если бы он был один! Если б не было Фомы, и этого старого, всеми почитаемого серого Лайки, который хмурится и кашляет — простыл на руднике, и хрупких девушек — а как они выносят это все? — и прочих ледерхардов?.. Лязгнули затворы тюрьмы. Роботы пересчитали пленников, но не ушли, а остались стоять, из-за чего все насторожились. Через пять минут вошел, бесшумно двигаясь, врач со шприцом. Роботы окружили его сияющей стеной, двое из них направились к Фэнку. Он не мог сопротивляться из-за своей клятвы. Но перед ним встал Фома, а рядом — еще и еще — хмурые, усталые крылатые тени с высоко поднятыми головами. Все происходило молча, и слышался только лязг железа. Роботы сминали ледерхардов, но те кучились, толпились, и машины пошатнулись. И вот послышался крик. Это врач отдал команду, и роботы отступили. Снова в тишине все они вышли за решетку и встали там в железный холодный строй. — Раб Фэнк! — воскликнул врач торжественно. — Выйди к нам! Фэнк послушался. Ледерхарды хотели было помешать и ему — выйти — но он сам их остановил. Он подошел к врачу и поднял свою громадную лапу — врач отшатнулся, и Фэнк, усмехнувшись, закатал рукав — ткань трещала — и подставил место для укола. Врач неловко и боязливо стал искать вену, как обезьяна роясь в Фэнковой шерсти, трусливо загнал иглу, спустил курок, выдернул, отскочил… Фэнк опять усмехнулся, сдернул рукав и зашел в клетку. Он не знал, как подействует на него усмирин… Пока не знал… Я скитался по странам — дальним и странным, Восходил по отрогам угрюмых гор, Я бродил по дорогам чужим и пыльным Но сегодня я вдруг возвратился домой. Я увидел свой двор, заросший полынью, Я увидел собаку, любимого друга, Она была мертвой, как всё в округе. И едкий дым гулял за мной по деревне. И я запер все двери, я выломал балку И выточил себе посох дорожный И я снова пошел в свой путь бесконечный По дорогам бескрайней жизни. Фэнк перевел дух и перехватил кайло поудобней. На глазах замерзли слезинки. Фэнк был очень пьян — хуже, чем когда-либо. И все-таки его послали в ОЗ — потому что это было его постоянное место — не в наказание, а во имя наибольшей прибыли. Хмель дурил Фэнку голову где-то с полуночи. Он никак не мог избавиться от тяжелого винного беса, которого в него засадили шприцом… Фэнк не был человеком, и лекарство не усмирило его, но сделало ему противно, хмельно… В тот день, конечно, он не сделал нормы (хотя и перепел все песни, которые знал — и даже насочинял новых) — и решено было держать Фэнка пока без усмирина, но вести поиски других препаратов, могущих воздействовать на зверя… **** И пошли дни. Коричневое небо вставало над горами, полыхая красным, когда темные вереницы крылатых рабочих спускались в кратер по извилистой дороге. Погромыхивали роботы и автотележки. Небо смыкало челюсти. Все вокруг становилось огненно-красным, красные блики плясали в больших ледерхардских очах. Плавилась шерсть, гнулись кости, падали, падали серые существа, накрывая крыльями шипящий раскаленный грунт. Для упавших небо было уже не коричневым, а кратер не красным. Но то, что видели они теперь, не видели люди, которые гнали ледерхардов на смерть, думая, что истребляют их. Но люди ошибались… Гора драгоценного мэаона всё росла. Где-то в глубине планеты, на уровне смертельных холодов, мерно махал своим молотом Фэнк. Шли дни, шла работа. Трещала от жары и холода шерсть, гнулись кости, изнашивались мускулы. Но дух был крепок как никогда. — Как всегда… **** Кормили плохо. Фэнк вылизывал все до крошки, но беда его была в том, что он со своими деньгами отвык голодать. Но постепенно Фэнк привыкал, он как бы вспоминал опыт Великой Пустыни. Вся разница состояла в том, что там он был один, а здесь были ледерхарды. С ними было много хлопот — у людей. Люди не понимали ледерхардов. Люди удивлялись, почему ледерхарды не отвечают на удары. Люди, даже самые маленькие, всегда отвечали на удары. Детям покупались игрушечные автоматы, маленькие спецкостюмы, лазеры, стреляющие пока просто пучками света. Самыми популярными играми были война, единоборства, мега-футбол. Люди с детства учились соревноваться не на жизнь, а на смерть, выигрывать друг у друга, оставлять позади более слабого. Им была чужда мягкотелость ледерхардов. Таковы были человеческие мужчины. Женщины, если не уподоблялись мужчинам, становились тучными, сонными и говорливыми. Девочки всю жизнь проводили с мертвыми человекоподобными куклами, из живота которых, открыв дверки, можно было достать младенца, покупали им наряды и машины, смотрели сериалы, чтобы, выросши, уподобиться этим мертвым куклам, покупать наряды и машины, в положенное время извлечь из себя отпрыска и пустить его по одной из двух дорог: мужской или женской, ведущих к простому человеческому счастью. Главное для людей было — жить. Брать и тратить. Что было главным для ледерхардов? Фэнк крутился вокруг, как пес, но не мог учуять главного — чем они живут, эти крылатые существа, и отчего они такие? Оттого ли, что дети их возникали не из дверок в животе куклы, а зарождались из огромных благоуханных цветов под пение моря? Оттого ли, что каждое живое существо на Леде имело крылья? Или же было что-то еще? Фэнка не тревожил холод, но его сжигал жар вопросов. Он стал братом всех ледерхардов и все время, которое мог, проводил с ними. Он давал им шерсть, пел им песни, лечил их, делился едой и водой, тайком помогал выполнять нормы, открыто выражал свое восхищение. Он знал, что ему не понять ледерхардов, но что они его понимают и что они его любят, а он — их. Что еще было надо? Фэнк не замечал, что чудовищный труд медленно, медленно начинает сжимать его могучее тело в мертвых когтях: он еще не слышал перебоев своего железного сердца, и еще пока не знали отказа его стальные мускулы. Но борода его начала седеть. Фэнк еще не понял, что он обречен здесь на смерть, хотя бы и через сто лет, но шахты высосут его. Они постоянно беседовали с Фомой, и Фэнк узнавал все более и более удивительные вещи. До шахт ли ему было? До бороды ли своей? Фома рассказал ему про их общего Создателя. — Это наш Отец, — объяснил Фома, — а мы Его дети. Оттого мы и братья. Ему всё подвластно. И Он живет в Доме, куда мы все когда-нибудь вернемся. Он триедин. Однажды Он приходил в этот мир. Он всегда с нами во все мгновения до скончания века. Фэнк заоглядывался. — Где? Где же? — О Фэнк! Он всегда с тобой, если ты с Ним. Фэнк притих и задумался. Фома говорил еще: про племя людей, про Ангелов, про то, как однажды был низвергнут в бездну Дракон и отныне ходит посреди людей, чтобы хватать их и пожирать. Про Конец Времен, когда Дракон будет окончательно побежден и настанет Царство Славы. Про львов, что служат Господу и не смеют посягнуть на избранных Его. Про силу Его. Про нескончаемую милость Его. Про Его Любовь, неизмеримую, бесконечную, непреходящую. Фэнк слушал и думал. Все, что он пережил прежде, куда-то делось, стало каким-то тусклым и бесполезным. Он раньше любил рассказывать про свои победы над техно-чудовищами, пирушки и встречи с выродками живого мира, про карточные выигрыши, компьютерные авантюры… И вот все куда-то делось… Фэнк стоял на пустынной земле, и прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, вставало огромное — в полнеба — Солнце. В Нем сгорало все ненужное. В Нем, борясь и колеблясь, погибало зерно, чтобы принести плод тысячекратный. В те самые моменты, когда смерть застилала небо черным одеялом, Фома говорил: — Знай, друг; знай и всегда помни: мы никогда не умрем. Никто. И Фэнк соглашался, потому что и сам так думал. В жизни Фэнк столько не радовался — сколько довелось ему радоваться на дне мира, в холоде забоя, среди ледерхардов. **** Между тем в Особом забое появился уже огромный туннель, выдолбленный Фэнком в Мировой мерзлоте. Люди подсчитывали прибыль и радовались. Фэнк смотрел на ледерхардов, тающих, как свечи, и его сердце обливалось кровью. Все это сделал он! Ледерхарды уже не летали, даже в случае крайней необходимости. Было слишком холодно. Не было ни одного здорового ледерхарда — все страшно кашляли, или у них болели уши, или они страдали ревматизмом, или слепли от пыли, или медленно умирали от радиации (люди всегда спускались в шахты в специальных костюмах). Фэнк помогал своим друзьям, как мог; в плащи из его шерсти кутались буквально все рабы, а рубашку свою он отдал Фоме. Обнаружилось, что плащи из Фэнка предохраняют в какой-то мере от радиации; и тогда Фэнк стриг себя уже два раза в день, чтобы все смогли одеться. Теперь уже почти всю свою еду Фэнк относил слабым и больным; он хохотал и прыгал перед ними, чтобы они верили, что он сыт и силен. Он действительно был страшно силен. Однажды он вытащил из шахты вагонетку с пятьюдесятью ледерхардами — отказала лебедка, а они замерзали. Билл был доволен: мэаона скопилось уже около десяти тонн. Каждый вечер он ходил на склад и там для своей прихоти превращал кусочки вещества в роскошные сигары, напитки и сложное, страшное оружие. В это время Фэнк нес свою миску с половинкой хуммэ, плавающей в воде, юному Орсу, лежавшему на постели в седьмом отделении, а после мирно сидел среди маленьких ледерхардов-детей, еще сохранивших в своих шкурках слабое благоухание цветов, а они боролись с ним и теребили его бороду с серебряными струйками. И Билл, и Фэнк были довольны. Такое тягостное — но спокойное — существование длилось долго. Первыми преступили люди. **** Билл иногда издавал указы: о нормах выработки, о нормах кормежки, о должном количестве ледерхардов в клетке. Указы писались на бумажках — на Всеобщем языке — и развешивались в камерах. Детям делали из них игрушки. Больше они ни на что не годились. Но вот появился новый указ: Биллу пришло в голову, что мэаона мало, и он написал новую норму выработки: полкилограмма в сутки. “Тому, кот не выполнит приказа, надлежит явиться к распорядителю. Они будут наказаны через отсечение крыльев”. Фэнк обратил внимание на бумажки только вечером, когда в барак не вернулся Фома, а с ним и половина ледерхардов. Фэнк прочитал приказ — и зарычал. Он выскочил из двери (ее еще не успели закрыть) и на четырех ногах понесся по коридору к шахтам. Там было темно и пусто, лишь малиново светились самые края забоев. Фэнк поскакал в серое низкое здание с решетками, где обитали распорядители шахт. **** — Конечно же, Билл был не такой дурак, чтобы отрубать им всем крылья — возни-то сколько! Ну, одному-двум для острастки еще можно… — добродушный охранник развлекал собеседника свежим рассказом. — И конечно, они все дрожали — трусливые твари — жались к серым стенам и даже чего-то там сопротивлялись, когда двух штук из них поволокли к столу и привязали. Лазерный нож — штука хорошая, но уж больно энергии много жрет, оттого Билл приказал отрубать топориком… уметь надо с топориком, пока еще приладишься… И тут прибежал этот ихний дурак-защитник. Ух, как он ворвался — дух захватило! Пена из пасти, шары красные выкатил, когти там, клыки, всё как надо. Всё разметал: стол железный в лепешку, топор зубами сломал, все ремни порвал и стену порушил. Кричали ему, что раб — не слышит, воет, орет, всех раскидывает… Я сам видел. Пришлось ледерхардов пугнуть, они по клеткам рассыпались, несколько осталось, так их в кутузку заперли и только утром выпустили. Ну, они на работу пошли. Заглохло дело — как сейчас крылья? — не отрежешь! А ихнего рыжего верзилу побили маленько, сперва-то ружьишком, и тоже в барак — утром очухается, это известно. Он и отлежался за ночь, опять в свой забой побежал — и всё как прежде пошло. Вот и выходит, что Билл не дурак — а сглупил. И выходит, что теперь всякий волосатый зверюга будет Человеку указывать, когда ему его собственным рабам крылья отрезать. Чего и говорить, злобу-то он затаил, и хоть и поплясал тогда на рыжей шкуре от рад-души, а не простил — да когда ж он прощал? Хотел ему глаза выколоть, да чего-то там у него не вышло, и этот волкодав зрячим ходит до сих пор, а Биллу — заноза в сердце. Изведет он его — точно изведет, Билл не прощает, я тебе говорю. Охранник обернулся, потом откинулся и довольно посмотрел на собеседника, который слушал разинув рот. — Ну, теперь все, пока, идти пора, жратву в миски разливать. Пошел я, — и охранник, кряхтя, поднялся. Собеседник его тоже поднялся. По профессии он был инженер и сейчас разминал в руках кусочек мэаона. В его кармане лежала дискетка с планом новых разработок, куда он, конечно же, хотел поставить лучших рабочих, потому что там, по его расчетам, было что-то вовсе невообразимое. И он интересовался здоровьем лучшего забойщика, ибо возлагал большие надежды именно на Фэнка. Фэнк был создан для боя. Только это спасло его от верной смерти, от расплаты за бунт. Его, конечно, сильно били, стреляли и топтали — но ему почти не было больно, и все раны затянулись к утру, так что Фэнк все забыл и помнил только, что он выразил протест и его протест был услышан и вышло по его. Об этом он и сказал Фоме. Но Фома видел больше. Он почуял, что тучи над Фэнком сгустились как никогда и что Билл придумает способ его убить. Об этом он неустанно говорил Фэнку. Фома не знал, что Билл не убьет его друга до тех пор, пока Фэнк хоть что-то может. К тому же, новый план разработок был так заманчив, что Билл на время “забыл” свою вражду. Наоборот, он усилил Фэнку паек и вскоре вытащил его из Особого Забоя, направив куда-то в глубь, но глубь горячую, жаркую. Впрочем, Фэнку было все равно. Он переживал свою удачу, свой триумф. В тайне от Фомы он родил новый план действий, и в этом плане не было места его рабской клятве. В нем была сила, мощь и кровь, и всеразрушающий бунт, священная ярость. Так думал Фэнк, и в кармане его лежал утаенный кусок мэаона. Фэнк зорко следил за всем, что происходит, и ждал только хорошего случая. **** Его новый забой был огромным подземным полем, горячим, веселым. Фэнк был в самом его центре и долбил отбойным молотком вглубь. За спиной его постоянно стоял неуклюжий шкаф — робот с руками-пистолетами — и незряче следил за всеми его манипуляциями. Это означало, что Фэнк потерял всякое доверие Билла и что раб он плохой и клятвы держать не сумел. Фэнк усмехался и скалил нерушимые клыки. Он мощно выгребал щебень и пустую породу, пытаясь дорыть до руды, работал как вол, обдирал шкуру на ладонях, поигрывал каменными мускулами. Он нежно заботился о ледерхардах, отдавал свой большой паек, согревал, утешал, учился — но сердце его горело другим делом. Однажды, беседуя с Фомой, Фэнк вертел в руке стальную ложку — к концу беседы он так сжал кулак, что ложка превратилась в комок. — Фэнк, друг, — сказал Фома, — ты что-то задумал. — Да, — сказал Фэнк твердо. — Я вас сюда засадил, я отсюда и вытащу. Не спрашивай меня ни о чем, сам все увидишь. — Фэнк, — возразил Фома, — смотри и проверяй себя всегда — факел освещающий горит в тебе — пожирающий пожар? — Пожар, пожар, Фома, — страстно ответил Фэнк, ударив себя в грудь, как в барабан. — Сердце мое горит огнем. Горе всем, когда он вырвется! — Осторожно, друг! Куда ты придешь по такой дороге? — Оставь, Фома! Жизнь моя мне больше не покорна! Веет стяг над белым древком серебристого копья — Не копье в руке держу я, смерть в руке сжимаю я. И не конь, не конь игривый жарко пляшет в стороне: Это жизнь моя, что ныне вовсе не покорна мне! — Фэнк! Эй, Фэнк! Но Фэнк вскочил, отшвырнув бывшую ложку, поднял Фому, обнял, отпустил и убежал прямо на улицу. Он хотел забраться куда-нибудь очень высоко и завыть. Но перед ним вырос охранник и жестом отправил его в забой. **** Прошло еще несколько дней. Фэнк послушно долбил забой. От Фомы он бегал, потом, сидя в одиночестве, яростно дергал себя за усы и бороду. Любовь его к ледерхардам была безграничной, а теперь появился еще и род некоторого надрыва, страстной жертвенности: если бы Фэнк мог, он вырезал бы из себя куски мяса, чтобы кормить своих подопечных. Тем яростнее кромсал он забой, швыряя затравленные взгляды на робота-тумбу. И вот, выворачивая глыбу породы, рыча и ворча, Фэнк вдруг заметил какой-то отсвет. Он откинул глыбу (весом около полутонны) и обнаружил узкое отверстие, из которого бил маленький оранжевый лучик, хорошо заметный в малиновой тьме. Фэнк хотел было расширить дырочку, но этого не понадобилось: порода вокруг луча вдруг начала стремительно обкрашиваться, сваливаться внутрь, и луч становился всё шире и шире, и вот уже родилась стремительно разверзающаяся оранжевая пропасть. Фэнк отскочил, побежал, краем глаза увидев, как неуклюже подкосилась тумба и робот рухнул вниз вслед за кусками камня. Фэнк залез на осколок скалы, торчащий прямо из стены, и увидел, как огромное поле медленно осело и затем почти бесшумно вниз, и на целый километр в глубину глазам открылся огненный сияющий котел. Зоркие глаза зверя увидели в самом центре котла какой-то маленький островок ослепительно белого цвета. Жарко было ужасно. Когда Фэнк попытался спуститься, он был удивлен, как гладко обломился пол — всё было словно срезано. И тут ужас охватил Фэнка — ужас смерти. Он всё понял. Цепляясь за каждую трещину, Фэнк через полчаса выбрался на поверхность и побежал с докладом в дом управляющих забоями. **** — Все расчеты оправдались, — многозначительно сказал инженер. Билл забросил почти целую сигару в корзину для мусора (мгновенно вспыхнувшее пламя уничтожило окурок) и соизволил поднять глаза на инженера. — Что ты мне болтаешь? — спросил он. — Что ты можешь мне предложить? Чего ради я должен вести разработки? У меня есть мэаон. Что может быть лучше мэаона? — То, что лежит в этом “котле”, который открыл ваш раб Фэнк. — Что? — спросил Билл, ковыряя новую сигару. — Чего ты резину тянешь? Что там, говори! Быстро! — Зерновое Вещество. — Что? — Зер-новое Вещество. Сердце планеты Леды. — Ну и зачем она мне? Мэаон сотворит мне всё, что я хочу. — Этого Вещества он сотворить не может. И это не единственное, что он не может сотворить. — Что же еще? — гневно спросил Билл. — Живую материю. — Живых существ? Их вообще невозможно творить. — Зерновое Вещество для этого и предназначено. Одного грамма хватит на легион воинов и еще на сто чудовищ. Да еще останется на приличного боевого дракона. — Дракона? Чудовищ? Перед Биллом мгновенно встала картина, где он помимо Финансового Владыки становится Завоевателем и Властелином Всех Миров. — А сколько там Зернового Вещества? — Да немало. Скорее, много, много…Это же ядро целой планеты. — Много!!!.. Срочно всех перевести на новый забой! — Хозяин! Хозяин! — возразил инженер. — Нельзя! — Почему? — оскалился Билл. — Они сразу погибнут. Там температура и радиация. — Везде радиация! — Там уже погиб один робот, надсмотрщик. Его системы отказали — так огромны дозы. Там никто не проживет дольше трех секунд. А требуется минимум час. — Зачем час? — В этом котле, в самом центре, находится ствол белого вещества. Нужно спуститься по этому стволу до самых недр, до сердца, а потом вынести груз наверх. Это займет не меньше часа… Но только у кого? Ни один робот не выдержит… — Фэнк. Я знаю, он сможет. Час он протянет… Потом, пожалуй, и сдохнет, но ведь потом-то уже не важно. Потом я сотворю себе тысячу таких Фэнков… **** Чутья Фэнка хватило на то, чтобы понять, что от него требуется нечто, превышающее все мыслимое и немыслимое, что делалось до сих пор. Он видел мелкое дрожание рук Билла и покрепче встал на ноги, скрестив лапы на груди. — Раб Фэнк! Ты переводишься в Особый забой № 1. Тебе выдадут спецкостюм и… — Начальник! — прервал Фэнк нахально. — Говори, что тебе нужно в этом рыжем вареве, которое я открыл! — Раб Фэнк! — взревел Билл. — Ты спустишься туда за рудой, за мэаоном… — Билл! — возразил Фэнк. — Знай, я туда не полезу. Пошли роботов. — Я пошлю… Пошлю ледерхардов! — Да там никто дольше двух минут не выдержит! — усмехнулся Фэнк. — Ничего они тебе не принесут, и без рабов совсем останешься… Говори начистоту! А то не полезу. — Зерновое Вещество, — холодно сказал Билл. Фэнк знал. Неизвестно откуда, но знал… словно песня Белых Старцев зазвучала в багровом воздухе… Фэнк сжался для борьбы. — А! А! Я знаю! — сказал он. — Но я ведь не смертник, жить хочу! Не полезу! Тогда Билл указал на Фэнка пальцем и сказал: — Ты передумаешь. Взять его! **** Фэнк очнулся в каком-то маленьком закутке, мокром, со слабо мерцающими стенами. Болели кости и мышцы. Фэнк понял, что его снова побили, только на этот раз лишь за то, что он хотел спасти собственную жизнь. Фэнк понимал, что там, в котле — верная и медленная смерть. Настоящая. Впервые грозящая всерьез. Перед ней он струсил и отправил бы в пекло лучше всех леде… Нет! Нет! А если они опять возьмут Фому… Или всех… Фэнк ощутил отчаяние. Когда он давал клятву раба, все было как бы понарошку. И ОЗ-778 был игрой, и вся предыдущая “жертвенная” жизнь. Но теперь было — убей или умри. С такой, неигрушечной, проблемой Фэнк столкнулся впервые в жизни. И он был удручен. Чего стоили его смелость и преданность друзьям, если сердце уходит в пятки при одной мысли об огненной бездне? А ведь был героем. Без страха и упрека! А ведь говорил, что драконы рвали на куски — и не боялся. Потому что знал, что от этого не умрет. А теперь знает, от чего умрет. И вот боится. А как ледерхарды? Их-то смерть подстерегает на каждом шагу! Разве они не боятся? А он боится! Герой! Железное существо! Фэнк-машина! Да что я знал! Да разве я должен? И тут все душевные силы Фэнка вновь стали рвать его и метать, и снова что-то в нем, большее, чем он сам, и большее, чем весь мир, стало вдруг переворачиваться другой своей стороной. Фэнк вскочил. Упал на колени. С трудом припоминая уроки Фомы, Фэнк нескладно зашептал какую-то ледерхардову молитву. И это было больше, чем все, что случилось прежде. **** — Начальник! Я полезу в котел! — Умница! — сказал Билл. — Что, понял? — Начальник! Сначала ты кое-что сделаешь. — Ты ставишь мне условия? Ты что, обнаглел, раб? — Хозяин! Тогда ты не получишь Зерновое Вещество. — Тогда за ним полезет твой дружок, твой серый крылатый дружок. — Давай! Мне все равно! Это не поможет тебе добыть Вещество! Билл задумался. — Чего ты хочешь? — Отпусти их всех, — четко сказал Фэнк. Люди расхохотались. Билл тоже засмеялся, трясясь всем телом. — Ребята, вы вышибли из него оставшийся умишко. — Начальник! — сказал Фэнк. — Ты что, других себе не наделаешь? Чего ты жмешься с каким-то миллионом жалких измученных рабов, когда ты сможешь насоздавать себе такого… Через пару часов, Повелитель, — через пару часов!!! Алчность сдавила Биллу горло. — Сейчас ты их отпустишь, дашь мне спецкостюм, я спущусь и — клянусь, дохлый! — но донесу тебе… — Цена твоих клятв мне известна, — процедил Билл. — Но будем считать, что я поверил. Сейчас я прикажу отпустить ледерхардов. Слова словно повисли в воздухе. В комнате резко посветлело. Это выдохнула из себя яркий сполох Оранжевая Бездна. **** Долгой, долгой цепочкой тянулись измученные ледерхарды, освобожденные рабы. Долгой цепочкой — которую будут воспевать поэты во все времена! — долгой цепочкой поднимались они наверх, к ровному, белому уступу, и оттуда — сей миг будет воспет в веках, о радость! — поднимались к белоснежным вершинам гор, поднимались на ноющих, израненных крыльях — и таяли в небе. Сотни и тысячи. Освобожденные. Освобожденные. Фома нашел Фэнка. — Прощай, брат. Моя мечта сбылась. — Ты еще вернешься! А почему… — Нет, брат. Моя мечта сбылась. Я увидел свободных летящих ледерхардов. И я теперь умру. На это он и надеялся. Что умрет там, в глубине, не сможет подняться, не доставит смертельный груз. — С легким сердцем я умру. Я молился вчера. Мне хорошо. Прощай, брат Фома. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю! — сказал Фома. — Но как же так? — И вы теперь свободны. Смотрите, не поддавайтесь больше злодеям… И таким, как я. Прощай!!! Фэнк крепко обнял брата и отскочил. И исчез в тени скал, мигающих багровым. И Фома вдруг вспомнил, что была у Фэнка еще одна мечта. Которая никогда не сбудется. Море… А в небо поднимались и поднимались ледерхарды. Фома взмахнул крыльями, и вскоре шахты были уже далеко внизу. Фома летел и громко кричал. И он был услышан. **** — Чего думать? — сердито фыркнул Фэнк сам на себя. Ему было весело и легко, словно он был из пуха, кружащегося в солнечном луче. Но он стоял и думал, как добраться до ствола. Люди могли слышать его: радио еще не отказало, хотя люди были очень далеко. — Мне надо хотя бы трос, — сказал Фэнк. Через минуту в пещеру въехал робот, швырнул трос и скрылся. Фэнк подобрал толстый железный канат, привязал к концу камень, другой конец закрепил здесь. Выдохнул опять какие-то Фомовы слова и швырнул камень в Оранжевую Бездну. Попал. И, пока не перегорел трос, скользнул по плавящемуся пути внутрь. Сполохи стали тише. Бездна замерла, прислушалась, кто пришел. — Я пришел! — крикнул Фэнк. — Я такой же рыжий, как и ты! И выкинул радиотелефон. Он стоял посреди бушующего моря оранжевого огня. Под ногами было что-то ослепительно белое, плотное. Фэнк попрыгал. Ему не было даже жарко: защищал спецкостюм. — Господи! — сказал Фэнк. Присел на колени, свесился — сунул голову вниз, внутрь огня. Цел. Спустил ноги, медленно слез. И уже ничего не видел, кроме белого перед собой и сплошного рыжего вокруг. И красные руки спецкостюма, цепляющиеся за ствол. Фэнк стал потихоньку спускаться, чувствуя, что жар нарастает. Но Фэнк был тополиным пухом в солнечном луче. **** И были, были смелые люди и смелые звери в песках, Они шли сквозь красные дюны и преодолевали страх, Они доходили до Белых Башен и вновь уходили прочь, Их прерывистый след, глубокий и резкий, поглотила Великая Ночь. Фэнк дышал мерно и неглубоко. Ему вспомнилось, что так он дышал в детстве, в Пустыне. — Когда я спущусь? И что там будет, внизу? Фэнк напряг память. Он хотел все же вспомнить, как он вышел из Пустыни и что он видел потом. Но перед глазами было море, синее, огромное. Море… **** — Хозяин! Все ледерхарды вернулись. Они снова пойдут в рабство… если мы выпустим Фэнка. — Скажи, что мы выпустим его, а рабов запри в камерах. Если он вернется, казним их всех. Если не вернется — тем более. — Их привел этот его друг, Фома. — А ему объявите награду и дайте лишнюю порцию еды. Свободен, иди. Солдат ушел. Загремели замки, ледерхарды возвращались на место. Но они не были угрюмы — лишь встревожены. И среди них — тщетно искал охранник с миской — не было Фомы. Фома прилетел позже и сдался тоже. Он очень устал. За то, что он опоздал, он был лишен своей наградной порции. Фома стоял у решетки, как изваяние. Края черной тоги были серы от корки соли. И он повторял: — Ждите. Ждите. **** Фэнк обнаружил, что костюм начал рваться, расползаться по швам. Из рукавов торчали теперь живые пальцы, плавился шлем, и стало гораздо горячее. Фэнк стянул шлем и кинул его вниз. Ему показалось, что так легче дышать. Глаза покрылись словно слезной броней — и это тоже было детским ощущением. Шерсть на пальцах горела и вырастала моментально. Фэнк не обращал внимания. Он все спускался. **** Волна накинулась на берег и с поклоном и шелестом отошла. Катились камушки, змеились водоросли. Хлопнув крыльями, на берег опустилась чайка. Чайка только что видела, как в огромном водохранилище дрогнули морские волны и застучали в гигантскую прозрачную дамбу. Они стучали настойчиво. Они рвались! **** Костюма больше не было. Фэнк был объят огнем. Но он не чувствовал боли, а всё, что горело, сразу восстанавливалось. И он полз вниз. У него только заболели глаза. Было слишком ярко. Фэнк зажмурился и увидел какую-то птицу, кружащуюся в сплошном солнце. Птица хотела сложить крылья и броситься вниз. Фэнк хотел остановить ее, протянул руку — а рука искрилась и дымилась — но птица не видела… Фэнк ослаб вдруг, сорвался, вновь схватился — вцепился — и продолжил спуск. Радиация была как алмазные ножи. Но это тоже не было больно. **** Потом Фэнк перестал видеть. Он спускался на ощупь. Если бы он видел, он удивился бы теперь, какие у него стали черные, обугленные лапы. Он спустился еще, и из уголков пасти его потекла кровь. Кровь текла и из ушей, она мгновенно испарялась, оставалась черной коркой и мгновенно сгорала. И теперь он стал чувствовать боль — в руках, в ногах, в голове. Боль становилась все больше, но Фэнк все полз ниже и ниже. Прошло еще пятнадцать минут. Фэнк уже ни о чем не думал, ничего не видел, забыл все и лишь цеплялся и цеплялся за столб. Он все слабее и слабее держался за белое вещество. Смерть шла рядом с ним, но он уже не мог видеть ее. Прошло еще пять минут, и тело Фэнка обугленным комком оторвалось от ствола и соскользнуло в Оранжевую Бездну, вниз. Он падал, как рыже-черный лист с огненно-красного осеннего дерева. **** Фома говорил: — Ждите. **** Кристально-зеленое, изумрудное, бирюзовое… в воздухе плавали капельки росы, переливаясь всеми цветами радуги. Фэнк лежал в густой траве, его отросшие космы шевелил свежий ветерок. У него больше не было ожогов и ран. Он был одет в любимую одежду. Его сильные, безотказные лапы покойно лежали на земле, как лапы спящего льва. Если бы он открыл глаза, он снова бы видел. И он открыл глаза. Он поднялся и встряхнулся. Прошло еще несколько секунд, Фэнк распрямился и огляделся. — Я упал, — пробормотал он. — Упал и попал сюда. И вылечился! Я жив! Он попытался вспомнить свой спуск сюда, но в памяти были лишь рыжие волны огня и боль — и ничего конкретного. Фэнк покачал головой. Потом он сказал: — Слава Тебе, Господи, что Ты помог мне добраться сюда. И он услышал голос: — Бог тут ни при чем. Фэнк поднял глаза. Прямо на холме перед ним сиял золотой престол, а на престоле лежала белая, прозрачно-хрустальная, сияющая россыпь. Это было похоже на зерна или на бисер. Это было Оно — Зерновое Вещество, сердце планеты. — Бог тут ни при чем, — повторил голос. — Ты сам! — Не сам. — И ты, — говорил голос, и он был сладок и свеж, — и ты сделаешь еще больше. Знаешь ли ты, что твои друзья вновь обмануты и томятся за теми же решетками, откуда ты их освободил? — Я не осво… Как же так? — Но это теперь не важно. Ты сможешь освободить их навсегда. Фэнк подошел поближе и вперил взгляд в россыпь, по которой стремительно и слаженно бегали огоньки. Воздух внезапно потемнел, и в повисшей черной пустоте Фэнк увидел, что ледерхарды сидят в камерах и не шевелятся. — Их казнят. Они знают об этом. Им уже сказали. Всё было обманом… И твой «подвиг» тоже будет обманом, если ты не сделаешь своего последнего — самого нужного! — шага! Голос был четок и верен. Сердце Фэнка забилось, и он подошел еще поближе, не отрывая глаз от чернеющих картинок. Все ледерхарды сидели в тяжелых, поникших позах. И только Фома стоял, как статуя на носу стремительного корабля. И те, кто были рядом, были беспокойны. Фома повернул голову и что-то сказал. Тотчас из пустоты вырвался сноп морского запаха и синего ветра. — Он сказал «ждите», — перевел голос. — Они ждут тебя. — Что же я должен делать? — спросил Фэнк. В его голосе звенела, как медь, мужественная готовность, звериная непреклонность. — Возьми его, возьми Зерновое Вещество. Создай им защитника на веки вечные. Ты знаешь, кто это может быть. Такой же, как ты, но — вечный. И вечно сильный. Всемогущий. О, как возрадуется чернокрылое племя! Какие гимны они сложат в твою честь! Ты будешь жить в веках! И имя твое будет славиться до конца мира. И твой Защитник никогда больше не даст в обиду этот народ. И светочем будет для тысяч и тысяч родов и колен. Фэнк! Ты же видел, как они беспомощны. — Да, они слабы и беспомощны… — ответил Фэнк с жалостью. — Так дай же им силу! Ту силу, которую никак не дает им Тот, Кому они служат. Тот — Он не будет убивать. Он слабый, беспомощный. Он уже отжил свое. Он давно и с позором умер. Ледерхардам нужен новый. — Кто же будет новым? — Ты. Ты будешь Создателем, принесшим Защиту… — Хе-е-е! — протянул Фэнк. — Это не в ту кассу, приятель. Что-то я не очень гожусь на роль Бога. Совсем не гожусь. — Но ты уже в роли Бога. И вот твое могущество, вот оно, перед тобой. Еще шаг, и ты — Спаситель. — Спаситель от людей — это другое дело. Это не божественное дело. Это могу сделать и я… опять же с Его помощью. — Да что вы все так к нему привязались! Его не так-то трудно превзойти. Я — Зерновое Вещество. Я говорю с тобой. Я предлагаю тебе себя. Вместе мы будем всесильны!!! — Теперь уже и вместе! — рассмеялся Фэнк. — Нет, Зерновое Вещество, Плотный Дух, ты мне не нужен. Ты нужен людям. Им я и отдам тебя. — Но ведь они используют меня так же! Так же! И будет много богов… — Не боги это будут… — Они зальют мир кровью… — А если это сделаю я? Чем лучше? — А кто скажет, что ты зальешь? — Слушай, Вещество! Я ведь зверь, а они все-таки люди. — Ты?! Ты — не зверь! — Я — человек? — Нет… Фэнк покосился на картинки. Там были ждущие ледерхарды. — Мне пора. Мое время истекает. Я заберу тебя… — Зачем же? — вдруг захохотал голос, и эхо сотрясло весь мир. — Если я не нужно тебе, я само поднимаюсь к ним! Поднимаюсь к людям! Я возвращаюсь в мир! И новый мир будет бездной ужаса и мрака!!! И россыпь, распавшись на зерна, закружилась, поднимаясь. — Не уйдешь! Не уйдешь! — закричал Фэнк и, подскочив, схватил в лапу, сколько смог. Яростный визг завибрировал в подземном мире. Оставшиеся крупицы — немного, но все же это было Зерновое Вещество — словно пуля, мелькнули вверх. Правую лапу, сжимающую зерна, жгло нестерпимо. Но Фэнк не разжимал пальцы. Для верности он оторвал кусок от рубашки и с помощью зубов крепко завязал правую кисть. Потом он встряхнулся и пошел по подземному царству. Экран все время плыл перед ним, но теперь он был пуст, потому что искушение кончилось. Все кончилось, но эхо от смеха Вещества еще жило. Оно вибрировало все больше, и вскоре стало невыносимым. Ветер бушевал, трава пожухла, и снова ярко-кровавая осень подхватила Фэнка и потащила куда-то вверх. Вновь все язвы и раны вернулись к нему, и лохмотьями висела его черная шкура, а он, вцепившись свободной лапой в бесконечно белый ствол, судорожно полз. Не вниз, а вверх. **** Зерновое Вещество выплыло из Оранжевой Бездны и степенно направилось в сторону комендантского корпуса. Впереди его синей стаей скакали роботы-докладчики. Новости были ошеломляющи. Билл сидел и ждал. Он был готов. Он не встал, когда Зерновое Вещество, мерцая, проплыло в дверь и покорно легло у его рук на столе. Билл накрыл его одной рукой, а другой нажал кнопку коммутатора. Он сказал: — Пускайте газ ледерхардам… И прежде скажите им, что Фэнк мертв. Сам же взял Вещество и удалился в дальнюю пещеру. **** Но с газом несколько замешкались. Люди все пошли смотреть Вещество и столпились вокруг пещеры. Роботы, железно гавкая, сообщили рабам о смерти Фэнка и встали на стражу. — Он ушел творить Зло. А Фэнк и вправду мертв… Чего нам еще ждать, Фома? — Ждите. Молитесь и ждите. Даже если это конец, мы можем только ждать. И Фома был так же строг. И вот страшный гул сотряс все рудники. И ледерхарды увидели сразу очень многое. Они видели, как вылетели их решетки. Они шагнули и смотрели свободно. Вторым ударом раскололо ближнюю гору — ту самую, где кипела и клубилась Оранжевая Бездна. Из трещин потек дым и яркий желтый огонь. Бездна проснулась. Ее протуберанцы взметались до небес и падали вниз, все сжигая на своем пути. Лава потекла в долину, струясь и пылая. Третий удар взорвал Пещеру, и оттуда поднял голову огромный черный Дракон. Люди вскричали, но крик их потонул в море ужаса. Страшная морда Дракона была окровавлена — он совершил то, что делал всегда — он пожрал своего творца, Билла. Люди побежали, а Дракон все поднимался и поднимался, оплетая горы, и из глаз его и из пасти полился жидкий огонь. Земля содрогнулась, все упали ничком. Началось огромное землетрясение, и грохот рушащихся скал смешался с ревом Дракона. — Фэнк мертв! На свободе Дракон! Землетрясение! Бездна проснулась! Неужели еще чего-то ждать? — Ждите и молитесь. Был страшный, великий шум. Казалось, ничего не могло быть громче. Но вдруг появился новый звук, и он был громче. **** Это было похоже на песню, но песню страшную. Ровный рокот заполнил долину и заглушил все прочие ревы и взрывы. На горизонте, далеко с юга, встала серебряная стена. Она стремительно приближалась, становясь голубой, и рокот становился все сильнее, и запах стал солон, и ветер стал свеж. Море разбило Дамбы и пришло в Шахты. Страшной силой рухнуло оно на равнину. Вольные, прекрасные волны затопили горячую лаву и остудили ее. Странная, великая водяная стена смяла Дракона, повалила и скрыла под собой. Седогривые валы с ревом крутили и топили скалы. С невероятным рокотом захлебнулась в соленых волнах Оранжевая Бездна. Море толкнулось в край горного хребта, свалило его и стремительно понеслось дальше. Над бушующими волнами в облаках тумана парили ледерхарды. Все они спаслись. Больше не спасся никто. — Фэнк! Ты мечтал увидеть море! Пусть море вечно плещется над твоей могилой! Я хотел подарить это море тебе, но теперь ты далеко, ты вернулся Домой! Так пусть хоть море носит отныне твое имя!!! Мир тебе и небесные обители! Так воскликнул Фома, воспаряя высоко-высоко в небо. Он плакал, и плачем неслась от волн их смутная песня. Море бушевало еще очень долго, но все же потом оно успокоилось, и от края до края сияла ровная морская гладь. Серым косяком, вытянувшись, мерно махая крыльями, ледерхарды полетели к востоку, надеясь после всех трудов долететь наконец до берега. **** Над Великой Пустыней всегда горит ярко-красное солнце. Над Великой Пустыней взлетает птица, чтобы вниз броситься. Горнило Великой Пустыни рождает лучший металл, Кто прошел Пустыню вперед и назад — тот навеки бессмертным стал. А на самой границе с Песками Белые Башни стоят. Кто доходил до Белых Башен и посмел вернуться назад? Кто слышал песню бессонных стражей на Белых Башнях в ночи? Кто видел того, кто все познал и теперь навеки молчит? О, были, были смелые люди и смелые звери в Песках. Они шли сквозь красные дюны и преодолевали страх. Они доходили до Белых Башен и вновь уходили прочь. Их прерывистый след, глубокий и резкий, поглощала Великая Ночь. Над Великой Пустыней воздух горит и земля пылает огнем. Над Великой Пустыней великое солнце светит ночью и днем — И словно воющий волк, дикий ветер на месте крутится — Солнце-Птица взлетело в пылающий воздух, и оно никогда не спустится… - Я ведь… не назад и вперед… — пробормотал Фэнк. Он открыл глаза. И когда он открыл глаза, он увидел море, уходящее в алую закатную даль. Фэнк лежал на отмели, в легкой голубой воде, играющей с солнечным утихающим светом. Фэнк был один. Не было ни ледерхардов, ни Вещества, ни Билла. Было огромное — настоящее — море. Фэнк не чувствовал ни усталости, ни боли. Его тело забыло о всесжирающем огне, и в душе стерлась память об искушении в центре планеты и об испытаниях на рудниках. Фома помнил только улетающие в небо стаи свободных ледерхардов и потом — голубую волну, которая вдруг подхватила его, умирающего, ползущего вверх по столбу, рыжего зверя Фэнка, и понесла на себе, выше и выше, и пела при этом песнь торжественную и радостную. Кулак Фэнка был замотан обгоревшей тряпкой. Фэнк охватил конец зубами, размотал — и из его ладони в волну выбежала горстка песка. Чистого морского песка, больше ничего. Солнце садилось, и в воздухе все больше и больше чувствовался какой-то дивный аромат, очень свежий и чистый, но пахло не морем и не лесом. Чувствуя, что все так и должно быть, Фэнк приподнялся из воды, глядя немигающими глазами вслед солнцу. Он долго смотрел на огненный запад, а потом отвернулся от моря и увидел, что на берегу, в темнеющем воздухе, медленно светится что-то большое и тонкое, и пахнет… так чудесно… Фэнк медленно побрел по воде к берегу. С него стекла вода, и вместе с водой, он чувствовал, тот легкий налет пепла, который остался после того, как в Фэнке сгорело все лишнее, когда у Фэнка не осталось больше ничего, что делало его Фэнком. Он был жив и силен тысячекратно. Фэнк вышел на песок и пошел к сияющему предмету. Это был цветок, и его бутон был размером с ребенка. И бутон распускался. Фэнк наклонился над отверстием, пьянея от пения моря и от дивного запаха. Навстречу Фэнку из цветка сияли огромные, блестящие детские глаза. Фэнк и ребенок смотрели друг на друга одинаково удивленно и одинаково детски. А море пело, и пел ветер, и нес чудесный запах в сторону синеющих гор. Чувствуя, что все так и должно быть, Фэнк взял ребенка на руки, и тот прижался к нему, потому что тоже все знал. — Как же тебя назвать? — спросил Фэнк и покачал ребенка. Ребенок улыбнулся и распустил черные ушки. — Пойдем домой, — сказал Фэнк. Фэнк все знал. Он пошел вдоль кромки моря, не по воде и не по суше. Солнце все не садилось, и не утихало море, и горы становились все выше. Фэнк сначала побежал, а потом поднялся в воздух. Без удивления и печали. Хлопнули золотисто-рыжие огромные крылья. Ледерхард Фэнк летел к своим братьям и сестрам и прижимал к рыжей груди своего первого сына, которому дал имя Фома. А другой Фома, тот самый Фома, которого Фэнк встретил когда-то в черной космической бездне, поднимался навстречу Фэнку из предгорных долин. И вслед за Фомой летели другие ледерхарды. Они летели и пели о вечном и истинном, о радости и торжестве, о Том Единственном, по Чьим Законам движется жизнь, и о безмерной Его Любви, о всем том, о чем поют ледерхарды, которые все знают. И они летели все выше и выше, и Фэнк несся им навстречу по ветру. Они встретились над морем. В этот миг солнце село, и великолепные, бесчисленные звезды, Божьи очи, зажглись над ними.