Киллер в маске кролика

-Останься со мной, Прости, что не сказал тебе правду, — из-за маски звук кажется глухим и даже каким-то неживым, а звон столовых приборов только дополняет сюрреалистичность картины. Чонгук чистит серебро. Придирчиво, даже слишком, начищает каждую ложку и вилку, при этом смачивая приборы в растворе воды с содой, чтобы смягчить движения мягкой тряпки по ним. Чон рассматривая каждую отмытую вилку, педантично складывает их в деревянный чемоданчик с гравировкой литейного дома на крышке, и насвистывает песню под нос. Настроение у него приподнятое, хотя сода немного жжет ранки на его коже, да и пахнет в здании не слишком приятно. Где-то отчаянно кричат чайки, наверняка дерущиеся за очередной кусок мусора, которых на свалке скопилось до неприличия много. Чонгуку как-то все равно, он занят своим делом и его мало волнуют проблемы за дверьми небольшого бункера, рядом с которым когда-то была устроена небольшая, местная свалка, но теперь переросшая в едва ли не основную точку сброса отходов. От небольшой речушки пахнет тухлятиной, а сам бункер насквозь пропах кровью, потом и мерзким запахом подгнившего мяса. Этот запах Чонгук терпеть не может, но деваться некуда. Ведь это часть его работы, и от неё он отказаться не может, как от последствий своей самой любимой части рабочего процесса. Все столовые приборы были идеально уложены и теперь лежат в чемоданчике, чуть сверкая в лучах подмигивающей с интервалом ровно в тридцать семь секунд лампы. Чон своей работой доволен. Он осторожно берет полотенце, и закрывает замочки на крышке, чтобы не запачкать выплавленные в железе узоры водой. Положив полотенце рядом, парень берет таз и довольно небрежно выплескивает воду чуть сбоку от себя. Красноватые капли в одно мгновение сверкают от света все той же лампы, а после с громким плюхом опадают кроваво-водяным раствором на каменный пол бункера. Чонгук вытирает руки о полотенце, а потом наливает на него ещё воды из стоящей на столе бутылки, и принимается аккуратно протирать маску, в которой он работает. Белый пластик отмывается легко, Чонгук всего несколько раз проводит по нему мокрым полотенцем, оттирая некрасивые пятна, и облокачивается поясницей о железный стол, лицом (или маской?) поворачивается к двум бугаям у входа и рукой взмахивает над кучей, прикрытой черной тканью. Черный дорогой бархат местами испачкан в крови, и Чонгук совсем не видит резона в том, чтобы тратить столько денег на погребальные церемонии. — Отвезите его домой. Он больше ничего не скажет, — звук из-под маски звучит глухо, немного сопяще, и очень-очень мертво, Чонгук иногда сам удивляется звучанию своего голоса. Он довольно громко хмыкает и складывает руки на груди, наблюдая, как грузные мужики в костюмах тащат тело к минивэну на входе. Парень невольно дергает полы своей белой, перепачканной в крови, футболки и чуть склоняет голову, смотря им вслед. Мужчины опасаются смотреть на него. Правильно делают, наверное. Улыбка на его маске предназначена не им. Сегодня — не им. Чон слегка покачивает ногой и встречается взглядом с человеком, который отрешенно до этого смотрел, как его люди выносили труп. Этот парень на вид тонкий, даже тощий, невысокий, с полным бардаком цветастых, испорченных волос на голове (в этот раз почти до рези в глазах белоснежных), на удивление не упакованный в безлико черный костюм-тройку, а стоящий в простых дырявых джинсах, сквозь дырки на которых видны его острые, подростковые коленки, да огромной футболке сине-зеленого цвета. Он выглядит ещё больше не подходящим этому месту, чем Чонгук с его деревянным чемоданом в руках, а больше похож на школьника, который по случаю забежал не туда. Парень некоторое время пялится на его безэмоциональную маску, задерживает взгляд на нарисованных «губах» растянутых в почти доброй, но до дрожи жуткой улыбке, и медленно направляется к нему, старательно обходя все мокрые лужи на грязном полу, чтобы не запачкать свои ядрено-желтые, абсолютно не подходящие к остальной одежде высокие конверсы и замирает прямо по правое плечо от Чонгука, чуть насмешливо улыбаясь. Такой он и есть — Мин Юнги, правая рука самого опасного во всей Корее человека. По-женски тонкий, по-подростковому нескладный, по-детски неловкий и по-взрослому жестокий. Парень ещё раз глазами будто бы облизывает каждый уголок уже опостылевшего Чонгуку бункера, и все-таки выдает, почти сверкая улыбкой: — Ты что, правда разделал его с помощью ложек и вилок? Чонгук молчит. — Как индейку на день благодарения? Чон всё ещё молчит. — Не использовав ни разу даже тупого ножа? Парень молча кивает. — Ты псих, Март. Киллер кривит губы в улыбке от этого почти невинного прозвища. Почему Март, если Мартовский Заяц, а у него маска кролика? К чему вообще очернять такого милого, доброго психопата Чонгуком? Почему не дать ему, в конце концов, более пугающего прозвища? Но, почему-то, все звали его только Мартом и никак иначе. И, кажется, от одного упоминания у любого, кто знал о нем, тряслись поджилки, так что жаловаться было особо не на что. Чонгук и не жаловался. Не в его правилах. — Я не псих. А вот те, кто решили, что смогут потягаться с нашим Боссом, явно сошли с ума. Юнги, — Шуга, — фыркает и закуривает, киллер, имени которого он не знает, — настоящего имени, — пожимает плечами и продолжает угрюмо помалкивать. Шуга предпочитает не портить атмосферу, и только скурив одну сигарету, говорит чуть охрипшим голосом: — Не будь ты так близко к верхушке, я бы тебя обязательно повысил, но боюсь, ты займешь мое место, если я предложу эту идею Тэхену, — мужчина смеется и выуживает из пачки ещё одну сигарету, прикуривая, не видя и не зная, как меняется лицо Чонгука об одном воспоминании, о Боссе. До этого спокойное лицо — каменеет, становится похожим на мраморную работу греческих скульпторов, теряет до того гуляющие по нему остатки эмоций. Чон становится похожим на ту самую маску, что всегда при работе скрывает его лицо, и красивые черты грубеют и становятся будто бы обрубленными, неаккуратными, даже мягкая линия носа с небольшой горбинкой ровно посередине его не смягчает, а наоборот и сама делается строже, тверже. Чонгук не может говорить о боссе. Не может называть его по имени, потому что ТЭХЕН — это ребенок из его прошлого, яркий и улыбчивый. Тэхен — это мальчик, который боится темноты и выстрелов. Тэхен — это паренек, который любит кошек и зефир, а ещё смотреть на звезды. А его Босса зовут — V. И он не знает никакого Чон Чонгука, а знает только киллера в маске кролика — Марта. Тэхен — это давно потерянное прошлое, и Чонгук не терпит, когда кто-то о нем говорит. Он ненавидит, когда кто-то называет Босса по имени. И он бы сейчас с радостью сломал руку его (Босса) заместителю, но он и правда, всего лишь дышит в затылок, не имеет таких полномочий. Чонгук угрюмо, даже как-то зловеще молчит, но Шуге и не нужны от него никакие ответы, он говорит больше для проформы, даже сам с собой. Задает вопросы, на которые находит ответы самостоятельно, вслух воспроизводит всю картину наказания и ловит кайф от того, как Чонгук все это делал. Он дрожит от мысли о том, как того чувака, чьего имени Чон даже не помнит, разрезали всего лишь вилками, как на лоскуты ему рвали ими кожу, как мужик в это время (обязательно визгливо) кричал, и как долго мучился перед тем как сдохнуть. Особое удовольствие приносила мысль о том, что завтра этого недомерка, дома в гостиной, найдет его жена или дочь. Достойное наказание для того, кто решил перейти дорогу Семье Ким. Мин хлопает киллера по плечу и говорит, закуривая очередную сигарету: — Иди домой. Поздно уже. Киллер без споров соглашается. Ему тут больше нечего делать. Он передает чемодан Юнги, и тот, кажется, едва не валится под его тяжестью. Хотя с таким сравнением Чонгук, конечно, перебарщивает. Шуга, несмотря на весь свой трогательно-невинный вид отличный боец и с легкостью таскает по такому бугаю, которые утащили труп на плече, если это нужно. Вообще, вся старательность Мина заключается лишь в том, насколько то или иное действие ему (Семье Ким) нужно. И когда им что-то нужно… В общем, тогда он может абсолютно все, как правая рука Ви, главы их группировки. Чонгук просто шагает домой, натянув там же оставленную до того куртку с глубоким капюшоном, при этом не снимая маски, пока не окажется дома. Никто не должен знать, как выглядит киллер в маске кролика. Никто не должен. Даже его хозяин. Чонгук мастерски петляет, запутывает следы, и все же оказывается дома спустя ещё два часа. Лениво заваливается в пустую, холодную квартиру, скидывает портфель с плеча и одним простым движением отстегивает маску, бережно подхватывая её и не давая упасть. Осторожно переворачивает и почти любовно оттирает пальцем капельку крови, несет маску за собой в душ, и первым делом отмывает её, так же бережно и педантично, как и до этого серебро. Очищает каждую деталь, чтобы не оставалось даже разводов. Эта вещь слишком дорога ему. Слишком важна для него, чтобы её пачкать и относиться к ней без должного почтения. Это подарок господина. Следом за маской Чонгук отмывает руки, тщательно, водя щеткой по всей руке, почти царапая ее жесткими ворсинками, но полностью оттирая кровь. Чтобы пятен не было, и даже намеков на них. Ему нельзя показываться в школе с такими руками, это же будет позор. На самом деле, для Чонгука это ничего не значило, но его всегда учили выглядеть и вести себя «как подобает». Чон не совсем понимал значение этого термина, но его вбили ему ещё тогда, когда он был достаточно глуп (умен?), чтобы задавать вопросы. Изначально, это требовалось от него из-за какого-то там статуса, Чон уже и не помнил, потом просто привык, а сейчас это было чем-то вроде его прикрытия. Чонгук конечно знал, что по статистике, именно такие, как он — умницы и отличники, — становятся маньяками и серийными убийцами, потому что высокий уровень IQ не дает им нормально адаптироваться в мире, где подавляющая часть население имеет средний уровень развития. Вот и сходят с ума, болезные. Чонгук лично относил к тем пяти процентам высокоорганизованных личностей, которым на подавляющую массу было уже совсем все равно. Наверное, именно поэтому он был киллером, а не маньяком подворотным. Чонгук критично осмотрел себя в зеркале, пробежался взглядом по слипшимся от чужой крови волосам, по совершенно новой белой футболке, которая теперь была заляпана пятнами не только крови, но и чужой блевотины — не самое приятное дело работать киллером, особенно под таким любителем выдумок, как Ви. Интересно, он это Чонгука на крепость проверял, или того чувака? Раздумывать над этим было, пожалуй, сложнее, чем разгадать тайну улыбки Мона Лизы, найти смысл жизни и добыть радиоактивный Уран голыми руками. Его Босс был гораздо, гораздо более сложной личностью. Даже для Чонгука это было за гранью понимания. Чонгук устало прислонился лицом к зеркалу, тут же оставляя на нем пятна ещё не до конца подсохшей крови, и выдохнул прямо в губы своему отражению. — Я грязный. Недовольно скривившись, парень стянул с себя всю одежду, сложил её в не просвечивающийся пакет и подумал, что надо будет это выбросить при первой же возможности. Футболку было жалко, она была совсем новой, и джинсы Чонгуку всегда нравились… — Умеет же работа привалить в самый ненужный момент, — устало выдохнув, он залез в ванную, выкручивая оба крана на полную, и подставил уставшее, осунувшееся лицо струям воды. Ему нужно выглядеть хорошо завтра. Не только потому, что это правильно, но и потому, что неподобающий вид может дискредитировать его, так называемых друзей. Они были не особо ему дороги, но особо полезны, поэтому Чонгук предпочитал вести себя, как должно, чтобы оставаться рядом с ними. А еще, потому что к остальным ярлыкам типа «отличник», «активист» и «спортсмен» привесить ещё и «дружелюбный», то даже если кто-то начнет что-то подозревать о нем, люди, отвлекшись на ярлыки, просто не смогут в это поверить. Он ведь почти святой, какая может быть кровь на руках у человека, который занимается днями напролет, чтобы быть первым в классе. Чонгук слабо смеется и чуть ударяется головой о плитку, которой уложены стены в его ванной, и прикрывает глаза. Он не привык раскрывать людям глаза, только наоборот затуманивать, надумывать несуществующие образы, чтобы защититься. Так что пусть они думают, что он и правда, святой ангел, ему не трудно играть такую простую роль. Досуха вытерев волосы и натянув на себя халат, Чонгук пошел на кухню, мыть посуду. Мыть её он не любил, но ничего поделать с этим не мог — его обязанность. Наскоро промыв тарелки (все равно редко пользуется), расставляет их на места и падает на кровать, довольно потянувшись. На самом деле он не так уж и устал, но нужно ложиться спать, иначе завтра попросту не встанет. Будет забавно, если Чонгук впервые опоздает в школу, на самом-то деле. Утро начинается вполне сносно — на улице сносная погода, в холодильнике его ждет сносный завтрак, и автобус ждать не приходится, тот кажется, в пятый раз за три года не опаздывает. Чонгук скучающе смотрит в окно, изредка проверяет часы, и дергает наушник в ухе немного нервно, хотя у него нет поводов беспокоиться. У него вообще не должно быть поводов для беспокойства, но настроение какое-то нервно-параноидальное, и Чону это не то, чтобы должно нравиться. Парень недовольно поправляет очки — почему-то снова решил их надеть вместо привычных уже линз, и шагая в сторону школы, на полпути чувствует, как на него налетает его друг. — Чонгукки! Я соскучился! — Хен, мы не виделись двенадцать часов, — закатывает привычно глаза Чонгук, но старший его не слушает, как обычно. Чимин — это комок счастья и положительной энергии, теплый и невероятно наивный, радуется всем на свете и вообще очень далек по характеру от Чонгука. Кому-то кажется, они далеки, как два полюса, но Чону, в общем-то, Пак нравится. Просто тот ещё ребенок и тепличный мальчик, он под крылом богатого отца-политика вообще бед не знает, но чем-то очень-очень похож на самого Чонгука. Когда тому было лет семь, не больше. Чонгук испытывал к Чимину что-то вроде братских сильно приглушенных чувств. Он его защищал, даже берег, это было забавно, но несерьезно, потому что все равно нужно было открывать этому маленькому хену глаза на жизнь. А то скоро школу закончит, пойдет учиться, а себя сберечь не сможет. Ну, разве что будет стрелять во всех посягающих на него из лука. В этом Чимин, несомненно, хорош, но вряд ли его поймут, если он будет косплеить Китнисс Эвердин всю свою оставшуюся жизнь. Чонгук бы научил стрелять его из пушки, да, его за это убьют. И не только в Семье, сколько сам отец Пака. Чонгук знал его, он был одним из тех, кого в клане называли «старой гвардией», и кого Ви из своих рассуждений не прикончил при получении власти и смене верхушки. Это было странно, потому что Пак был едва ли не единственным, кто не только остался в живых, но и сохранил свое место, и семью тоже. Хотя нет, жену, кажется, убили. Или это было ещё до Босса… — Я все равно скучал. Знаешь, сколько я тебе писал?! — Чимин по привычке капризно дует губы и невольно краснеет от возмущения. — Ты же знаешь, что у меня нет возможности тебе отвечать, и вообще, пошли скорее, урок скоро начнется, а мы ещё не видели Хосок-хена. — Так хен заболел. Я же писал тебе, дубина! — Чимин хлопает младшего по плечу и цокает, — Вот ничего ты не знаешь, ничегошеньки! — Пускай так, но прошлую проверочную я написал лучше, чем ты, — ровно парирует Чонгук, заранее зная, что произойдет. Чимин всегда обижается одинаково. Сначала неловко краснеет, потом распахивает глаза, надувает щеки и выпячивает нижнюю губу, и та чуть дрожит. Это выглядит скорее мило, и совсем чуточку жалко, поэтому Чонгук скомкано извиняется, и обещает, что купит парню сок. Ему просто не нравится, когда Чимин выглядит ещё более беспомощным, чем есть. Это раздражает и, совсем немножко, умиляет. А Чонгуку не нравится испытывать такие чувства. От слова совсем. Он только тяжело выдыхает и тянет Пака за собой в школу. Географ терпеть не может, когда кто-то опаздывает. Чонгук устало вздыхает и поправляет портфель. Этот день обещает быть сносным.