ooh

Ох. Наверное, это самое верное слово, с которого можно начать описание человека (ххм…) по имени Мин Юнги. Собственно, этим словом можно и закончить, то есть, просто остановиться на нём. Ох. Господин Ким Намджун, что годом младше и, соответственно, учится пока на втором курсе Сеульского Колледжа, мог бы рассказать очень, очень много на заданную тему. Если бы это было интересно хоть кому-нибудь, он написал бы докторскую по Мин Юнги. И с блеском защитил бы её. Он, наверное, как никто другой, знает всё об этом тихом звуке-вздохе, который может красочно и ярко описать столь многогранную личность. Но, к сожалению, данная тема никому из преподавателей не интересна, и, в глубине души, Намджун рад, потому что он, признаться, такой собственник. Даже если это головная боль, геморрой и проклятие, но только его. Хорошо, что Юнги, мягко говоря, не популярен, по крайней мере, в сфере романтической и амурной. Самому Юнги от этого ни горячо, ни холодно. От Мин Юнги веет холодом за километр, и говорит он так глухо, словно у него лёгкие забиты сухой морской солью. Ещё и шепелявый. И белый, как полотно, из тех, какими укрывают покойников. Бррр. Ким Техён, одногруппник Намджуна и фатальный кретин, по непонятной причине считающийся страдальцу лучшим другом (его Небесные Кураторы явно употребляют крайне тяжёлые запрещённые вещества, раз считают, что их подопечный заслужил подобных людей в своей жизни), иногда так проникновенно смотрит, что хочется лезть на стену. Намджун не привык себя жалеть, к сочувствию он не привык тоже, особенно, от подобных персоналий, и в такие моменты ему совсем не по себе. Техён, хоть и дурак дурацкий еси, но лучший друг не просто так. Хотя, если честно, лучше бы проявлял душевное сострадание, и молчал бы в тряпочку. О, Мин Юнги, конечно, знаком с Намджуном, но как-то номинально. То есть, факт знакомства был, общение порой происходит, но Намджун подозревает, что встречи эти, разговоры, не оставляют в рыбьей душе ни малейшего отклика, даже его тени. Рыба всегда на своей волне. Намджун думает, что Мин Юнги должен пахнуть морской солью, водорослями, галькой и рыбьей чешуёй. Однажды он, по неосторожности, делится этой мыслью с Техёном, на что тот, явно с большим трудом сдерживается от того, чтобы покрутить пальцем у виска, и, словно невзначай, говорит, что Юнги пахнет обычно мятными леденцами и табаком. Стоп, в каком таком смысле. Намджун просто подвисает от этого заявления. Техён же легкомысленно пожимает плечами и отмахивается, мол, с сигаретами его никогда не видел, но факт остаётся фактом, пахнет табаком и мятными конфетами. Намджун ловит себя на том, что ревнует. Потому что он сам никогда никаких запахов не чувствовал от рыбины, только фантазировал, а тут выходит, что недотрога не такой уж недотрога. И чем он, Намджун, спрашивается, хуже?! Ревновать, оказывается, очень неприятно. Представлять Мин Юнги курящим — напротив, крайне занимательно. Намджун вообще потихоньку превращается в того ещё фантазёра, постепенно теряя интерес к суровой реальности. И всему виной какой-то дурацкий хён не вполне человеческого происхождения, и глаза у него словно нарисованные, и брови тоже, и весь он — картинка на рисовой бумаге, в едва различимых акварельных тонах, и только рот — живой и подвижный, сочный, запредельный розовый рот. От подобных контрастов Намджуна буквально кидает в жар, и кажется, что на шее стягивается невидимая удавка. А может он, просто напросто, псих. Влюблённый псих, как метко уточняет Техён однажды вечером, когда они собираются в комнате у Хосока, чтобы выпить немного пива. Тут, конечно, начинается треш и угар, потому что Чон Хосок — это не совсем тот человек, при котором позволительна неосмотрительность, и бросать подобные фразы при нём не стоит, мягко говоря. Потому что ему всё всегда надо. Ему всё всегда интересно. Причём, что самое удивительное, никаких мотивов, кроме любопытства. Ему бы родиться женщиной, желательно, сразу эдакой тётушкой, хозяйкой лапшичной. Чтобы много таких же весёлых сплетниц вокруг. Техён прикусывает язык, осознав свою оплошность, но предохранитель уже спущен, Хосок заинтересован, назад дороги нет, и Намджуну приходится срочно что-то придумывать. Врать он не умеет, ей-богу, поэтому выходит какая-то несуразица. Хорошо ещё, что в комнате прилично народу, и всё внимание не в меру любопытного хозяина апартаментов Пак Чимин берет на себя, вспомнив какую-то смешную историю уже уходящего дня. Намджун выдыхает с облегчением, но Техёна пинает в бедро кулаком, чтобы в следующий раз думал головой, а не тем, чем он там обычно думает. Потом, правда, всё летит к чёртовой матери и на кудыкину гору, потому что в уже порядком забитую комнату входит Мин Юнги. Точнее — медленно и флегматично вплывает, облачённый в растянутые и выстиранные шорты некогда тёмно-синего цвета, белую футболку с Кумамоном на груди, и шлёпанцы широко известного спортивного бренда. На голове у Мин Юнги тоже несколько подвыцветший, но шедеврально лохматый пожар, на лице — печать усталости и недовольства, в руках — белый пакет, который однозначно и прямолинейно позвякивает содержимым. Мин Юнги особо ни на кого не смотрит, скребёт правой ступнёй по левой икре под коленкой, так, что чуть не слетает шедевр обувного искусства, и сонно причмокивает губами. Намджун чуть не падает в обморок. Щёки обдаёт волной жара, и удавка на шее затягивается ещё на несколько миллиметров. — Йо, — глухо говорит Мин Юнги, и шлёпает к столу, пристроившемуся у окна. Он совершенно бесцеремонно составляет пустые бутылки на пол, вздыхает так, словно кругом все дети неразумные, и разгружает свой пакет. При этом, никто особо не удивляется, Хосок даже что-то приветливо вопит, Чимин улыбается от уха до уха, Чонгук, тот, что самый младший и принятый в тусовку только по протекции Хосока, только вскидывает бровь, но молчит, потому что слова ему не давали, да и хёны, вроде как, воспринимают происходящее как норму. Намджун зеленеет и посильнее вцепляется в свою бутылку, до побелевших костяшек пальцев. Мин Юнги так же флегматично осматривает всех присутствующих, потом заваленный всяким мусором стол, как-то страдальчески вздыхает, и садится прямо на пол у кровати, так как других мест в комнате нет. И это словно служит каким-то сигналом всем присутствующим, потому что в этот же миг разговоры возобновляются, комната снова наполняется шумом и гоготом хозяина. Техён пихает Намджуна локтём в бок, потому что тот как-то ненароком позабыл, что надо дышать. Потом кто-то бежит за соджу, веселье перетекает в банальную пьянку, Чимин даже порывается приготовить чего-то на закуску, но с ним вяло спорят. Намджун потихонечку приходит в себя, и даже старается не пялиться, хотя выходит у него скверно. А уже после самого разгара веселья, трезвый, как стекло, Мин Юнги оказывается как-то неожиданно близко с Намджуном, и меряет последнего своим фирменным раздражённо-сонным взглядом. — Мне иногда снится, — тихо говорит он, чуть нахмурив брови, — что я девушка. У меня короткое платье, розовые коленки и длинные волосы. Вообще-то, я хорошенькая. Намджун сглатывает, потому что Мин Юнги, это ох. Ох-о-хо просто. — Ты куришь? — спрашивает он, и, наверное, это рыбье безумие попросту заразно, иначе откуда бы взяться подобным вопросам. — Нет, — спокойно отвечает Юнги и отворачивается. Вот и весь разговор. На следующий день Намджун даже спрашивает у Техёна, не употребляет ли он часом наркотиков, потому что в последнее время появляются причины усомниться в собственной адекватности. Техён пожимает плечами, но высказывает предположение, что любовь творит с людьми всякое странное. Намджуна это утешает примерно никак. Мин Юнги иногда делает всякие странные вещи. Например, однажды, он приходит в колледж в явно ему маловатой плюшевой кофте, оранжевой с белым. Это всё ничего, но на кофте капюшон, на капюшоне острые лисьи ушки, капюшон — на голове Мин Юнги. И это, если честно, полный, фатальный, просто непоправимый пиздец. Намджун думает, что он заболел, и вряд ли поправится. Мин Юнги смотрит из-под своего капюшона своими мультяшными глазами, и поджимает шелковые губы. Или вот, ещё: однажды Юнги долго трётся у автомата с напитками, словно не совсем понимает, что с ним делать и зачем он нужен. Минут через десять бестолкового стояния он, наконец, спокойно засовывает деньги в купюроприёмник, достаёт бутылку молочного напитка с пингвином Порроро, и просто смотрит на картинку. Потом он замечает остолбеневшего в нескольких метрах Намджуна, идёт к нему через толпу, и с коротким «на» просто вручает свою покупку, и уходит в одному ему известном направлении. Потом вот, уже под вечер, Мин Юнги чуть не сталкивается с зазевавшимся Намджуном, хмурится на него и выдаёт сбивающее с толку «вообще-то, я люблю грызть сахарки». Что делать с этим великим знанием, Намджун как-то не знает. В другой раз Юнги сидит на газоне у здания колледжа, вытянув ноги, ковыряет торчащие нитки на своих дырявых в области коленок джинсах и перекатывает во рту леденец, палочка от которого плавно скользит между его розовых губ, и от этого зрелища Намджун хочет кого-нибудь убить. Чисто, чтобы не сорваться. Юнги хмурится сильнее обычного, и нетерпеливым дёрганым жестом требует подойти. Когда Намджун, на подкашивающихся ногах, подходит, Мин Юнги достаёт конфету изо рта и отдаёт младшему. И всё в таком духе. Ким Техён, уже давно посвящённый в трагические переживания друга, предполагает однажды, что, возможно, его чувства взаимны. Просто Мин Юнги странненький, но раз Намджуну нравится, надо брать. Ага, возьмёшь его, такого, пожалуй. Ох. Намджун уверен, что знает о Мин Юнги больше, чем кто бы то ни был: его странные привычки, что ему нравится, а что нет, его любимое место в библиотеке, его любимую еду, даже марки всех его кроссовок. Но он ни за что не осмелился бы заявить, что имеет хоть малейшее представление о том, как к нему подступиться. Мин Юнги замечает его всё чаще, и всё время что-то даёт. В итоге Намджун просто покупает кусковой сахар и, когда предоставляется новый случай, вручает его своей странной зазнобе. И вот то, что происходит после этого, настолько не вписывается в хоть мало-мальски возможную реальность, что Намджун просто не удивляется. А происходит следующее: всегда брезгливо-флегматичный, чем-то недовольный, хмурый и белый до озноба, словно покрытый инеем Мин Юнги вдруг распахивает свои мультяшные глаза, и его щёки заливает такой откровенный румянец, что Намджун тушуется. Мин Юнги выглядит поражённым в самое сердце. Он просто смотрит, задрав голову, на Намджуна, и вдруг, вот правда, смущённо улыбается. Красиво-красиво улыбается. Как сказочное существо, как эльф или русалка, он улыбается, закусив шелковую нижнюю губу. — Я тебе тоже? — словно как-то невпопад спрашивает Юнги, глухо и шепеляво, и голос его немножко не слушается. Но Намджун понимает, что не понимает ничего, а значит, сомневаться не стоит, и просто кивает, добавляя: — Очень. Мин Юнги улыбается шире, осторожно кивает, и в один миг перестаёт быть холодным и колким, перестаёт быть рыбой из морских глубин. И он, кажется, совершенно счастлив. А потом выясняется, что Намджуну ничего не показалось, и они правда нравятся друг другу, и у Мин Юнги прохладные мягкие ладони, и губы шёлковые, как лепестки. А Хосок так радуется новой парочке, что его ор слышно на всё общежитие. OWARI