Из глубины веков

Огонек свечи, танцевавший в рамке обожженной глины, чудом не погас, когда дверь хижины распахнули настежь, и из сеней проник морозный воздух. Сложив ладони полукольцом над узорчатой башенкой, Альбус уберег его, и метнувшееся в сторону пламя слегка опалило кожу. — Говорят, ты строишь тюрьму, — не оборачиваясь, произнес Дамблдор и медленно опустил руки на столешницу, словно в поисках дополнительной опоры. — Говорят, — не стал возражать Гриндевальд. На одежде он принес запах хвои и свежести, сушеной гвоздики и яблок — всех атрибутов ночи солнцестояния. Теплая мантия наверняка пропиталась влагой, на воротнике стремительно таял снег, и так просто казалось — забыться, пусть лишь на несколько часов, не говорить о важном и не строить планов, провести покрасневшими пальцами по светлым волосам, где пшеничного золота и седины стало уже поровну, и сердечно обнять, наконец, старого друга. Альбус не был бы собой, если бы действительно умел забываться. — Для кого, Геллерт? За окнами мело не на шутку, с неба сыпало ледяной крупой вперемешку с липкими комьями снега, и в глухом, безнадежном стоне западного ветра Альбусу чудились протяжные песнопения зимних духов. До затерянной в шотландских горах охотничьей сторожки не добрался бы никто, кроме них. Близость древней, первородной магии ощущалась здесь острее, чем даже в Хогвартсе, где чарами был пропитан каждый камень и каждая капля воды. Гриндевальд прошел в комнату, уютно скрипнув рассохшейся половицей, сложил мантию на лавку, оставшись в одной нательной рубашке и суконных штанах, протянул руки к пламени камина. Исподтишка изучая взглядом его точеный профиль, Альбус ждал, терпеливо и молча. Знал наверняка, что дождется: Геллерт был человеком идей и амбиций, жил, без устали шагая от цели до цели, праздники — да и другие простые радости — ничего для него не значили. — А для кого, по-твоему, строятся все тюрьмы в мире? — мягко уточнил Гриндевальд — и тут же сам себе ответил: — Для преступивших закон. Ради общего блага. Он повернул голову, ища зрительного контакта, но Альбус нарочно ускользал, укрывался за длинными медными прядями — видеть улыбку Геллерта, солнечную, лукавую, ничуть не изменившуюся с далекой юности, было ему невыносимо. Минувший год ощущался за две декады, каждая новая жертва магической революции забирала с собой в вечность часть Альбуса Дамблдора. Груз ответственности, принятый когда-то добровольно, давил на плечи неизмеримой тяжестью, и его не с кем было разделить. Не всем людям дано жалеть о содеянном, но некоторым — стократно. — Геллерт Гриндевальд, которого я знал, не был таким… порядочным человеком, — горько заметил он, отступая к лавке, где лежал в обрывках пергаментной бумаги огарок прошлогоднего йольского полена. — Я сам теперь — закон, — легкомысленно дернув плечами, признался Гриндевальд. — И порядок, и мир, и благо. Для всех, кроме тебя. Люди идут за мной, Альбус, в огонь и воду, идут на погибель, потому что верят: за мной — правда. — И ты даришь им взамен только погибель. Падуб, омела и вечнозеленый плющ хранили горное убежище, как хранили эту странную связь между двумя величайшими волшебниками своего поколения блеск таланта, страсть и поиск бессмертия. С возрастом Альбус почему-то все меньше думал о последнем, стремление жить вечно постепенно сменялось стремлением просто жить: дышать, верить, любить и слушать в тишине стук чужого яростного сердца. — Свободу, друг мой, — поправил Гриндевальд, оказавшийся вдруг слишком близко — прижался грудью к спине, обняв за плечи, обжег дыханием скулу. — Хочешь, завтра останемся здесь? — без перехода спросил он, понизив голос до шепота. — Хочешь, не будет погрома в Лионе? Только не делай, пожалуйста, вид, что ничего об этом не знаешь. Ты всегда читал меня, как открытую книгу. Он был бы совершенно прав, если бы так не ошибался. — Хочу, — просто ответил Альбус. — Но завтра будет погром в Лионе. Мудрость приходила к нему через боль разочарований, и отчего-то привыкнуть Дамблдор так и не смог: Гриндевальд не любил его, потому что в принципе не был способен любить — умел гасить звезды щелчком пальцев, а любить не умел. Парадокс. — Ты прав, — спокойное, невозмутимое согласие тянущей болью отозвалось где-то за грудиной. Глупая душа все хотела обманываться. Снова парадокс — еще более нерешаемый. О готовившейся на юго-востоке Франции серии терактов Альбус действительно знал и давно. Почти так же давно, как Гриндевальд ее готовил. Не понимая до конца мотивов, научиться просчитывать поступки — Дамблдор мог бы написать об этом книгу. Альбус знал, но не все. Министерство предупредили, но не обо всем. Простых граждан известили, но лишь в самых общих чертах. С каждым звеном цепочки что-то утаивалось, терялось, забывалось как несущественное. А еще, конечно, наравне с почитателями, противниками и испуганным большинством, были те, кто отрицал Гриндевальда как явление в мировой политике, пытался не придавать ему значения, до последнего прятал голову в песок. И потому, несмотря на общие усилия, Францию ожидал кровавый закат. И не один. — Говорят, старый хрыч Диппет еще не сдал окончательно, но именно ты — тот, кто в Хогвартсе теперь у руля, — отстранившись, усмехнулся Гриндевальд. — Это не так. — Альбус Дамблдор, которого я знал, никогда бы не удовлетворился ролью простого школьного учителя, — одним взмахом руки Геллерт подозвал к себе обструганное ясеневое полено, которое начало тлеть еще в полете и зависло между ними, как обоюдоострый клинок на брачном ложе. — Слишком мелко, слишком приземленно. Ты рожден, чтобы править. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга через тонкие языки магического пламени. — Я не хочу власти. И никогда не хотел, ты ведь знаешь, — почти умоляюще произнес Альбус. Потянулся снять очки-половинки, спрятал их в один из многочисленных карманов мантии, и весь как-то сжался, ссутулился, позволяя невыносимой усталости окончательно взять над собой верх, проявиться в осанке и чертах лица. Йольское полено пересекло комнату, заняв свое законное место в камине. Тяжелые колосья пшеницы, которыми Дамблдор украсил оконную раму, закачались от сквозняка, на ветвях омелы сами собой начали распускаться мелкие белые цветы. — А ты, пожалуй, даже сам в это веришь! — с удивлением отметил Гриндевальд. — Нет, мой друг. Все, что я знаю: с каждым годом тебе все больше нравится лгать. И я почему-то люблю в тебе даже это. — Пожалуйста, не надо. Но Геллерт все равно прижал его к себе снова, заставил склониться головой к плечу, задел губами висок — раз, другой. Они танцевали под музыку зимнего ветра и целовались под ветвями омелы, и Альбус мечтал, чтобы ничего этого никогда с ним не происходило и чтобы это никогда не заканчивалось. — Я не приду на следующий год, — без предисловий сообщили ему, и Дамблдор кивнул, принимая безропотно, как смертный приговор. — Дела зовут за Атлантику. Гриндевальд не придет ни через год, ни через два. Но через три — явится в горную сторожку первым, наплевав на установленный давным-давно порядок, разожжет огонь в камине и сам украсит единственную комнату ветхой хижины. И Йоль вступит в свои права, как за много веков до них обоих — и будет соединять судьбы через много веков после них. И Альбус, конечно, принесет с собой яблоки и маленький венок из хвои.