Бар на окраине Бруклина

Деревянные панели, пожелтевшие со временем обои и криво висящие рамки. Газетные вырезки, гласящие о крупных злодеяниях с портретами преступников, покрытые тонким серым. Старая барная стойка с не смывающимися округлыми отпечатками создавали машину времени. Бар на окраине Бруклина — не иначе, как выходец далеких времен величия криминальной Америки. Он, казалось, не подходил сюда. Своей сдержанностью и редко приподнятыми уголками губ в насмешливой гримасе. Своей ровной осанкой и аристократически-правильно-бледными чертами лица. Он годился для мест, где женщины танцуют в бальных платьях, а мужчины надевают фраки, дороже, чем весь Бруклин. Он словно рожден для светских бесед и окружения, где важна репутация. У него изысканные руки, едва подзагоревшая под палящими лучами нью-йоркского солнца кожа, с остатком бледного следа от массивного кольца. Длинные пальцы созданы для рояля или фортепиано; не для того, чтоб бессознательно обводить краешек стакана с пашиво-дешевым виски. Вот только он вписывался сюда. Своей устаревшей шляпой и выглаженной тканью брюк. Дешевыми туфлями со стертой набойкой невысокого каблука. Сосредоточенным отстраненным взглядом цвета пасмурного неба, привычно бегающим по душному залу, наполненного облаками сигаретного дыма. Прокушенной со всех сторон резинкой на конце карандаша и кипой незаполненных отчетов из отделения. Место Скорпиуса — уголок бара, где его не видно невооруженным взглядом. Ему внимания не нужно, это его укромное, куда звуки доходят словно сквозь временную ширму, а запах курева разносится хаотичной пеленой, развевающейся под слабенькими кондиционерами, которые тут больше походят за часть интерьера — заданной работы они все равно не выполняли. Скорпиуса всегда, когда нужно, видел бармен Пит и ему, правда, этого достаточно. У него помятая этим длинным днем рубашка и стрелки на штанах выглядят не так уж впечатляюще. Он чувствует капли пота на шее и клянет жаркий июль, ослепление солнца и запах тягучего асфальта под ногами. В баре привычная тишина — никакой музыки, никакого джаза, никаких ковбойских мотивов, ничего. Доносится лишь свист играющих в покер, да храп пьянчужки-Хита на конце стойки. Он благодарит Пита за очередной стакан и бар, подаривший ему, наконец, относительный покой. Легкие пропускают пыль и затхлость — Скорпиус позволяет себе расслабиться, привычно ощущая лопатками пружины в старом диванчике. Виски на вкус — дрянь, но губы привыкли. Язык обводит сухую потресканную кожу, собирая капли янтарной жидкости. Что-то идет не так, когда он делает непозволительную ошибку в документах, сбивая не только каллиграфический почерк, но и ход мыслей. Голова резко дергается, позволяя отросшей челке белоснежных волос упасть на глаза. Воображаемый вокруг барьер неожиданно разбивается осколками, рассыпаясь крошкой вокруг ног. Аккорды трогают барабанные перепонки, отчего по коже идут мурашки. Скорпиус наклоняется, пытаясь рассмотреть источник музыки. I, I will be King Первые слова режут слух — голос неестественно-высокий, музыка звучит слишком скрипящие. Морщины появляются на идеальном лбу. And you, You will be Queen Скорпиус думает, что это какая-то шутка. До безумия глупая и неправильная. Ему кажется, что даже стены возмущаются, раздраженно дергаясь под напором звуковых волн. Though nothing Will drive them away Он не выдерживает. Встает со своего места — слишком резко — и подходит к Питу, который протирает пивной бокал. — Это что еще такое? Бармен кивает в угол, диагональный личному углу Скорпиуса, в сторону очень-очень старого музыкального проигрывателя с пластиковыми кассетами. — Даже не знал, что он работает, — воодушевленно хмыкает Пит. — Кто это? — подбородок дергается в сторону аппарата и мальчишку рядом с ним. Мужчина смотрит пару мгновений: — Впервые его вижу. Тут всегда странная публика собирается, — равнодушия в голосе не занимать; бар и правда полнился непонятными личностями, всегда, даже им, Скорпиусом. Пальцы стискивают стойку, а пасмурность в глазах ловит непонимание и замешательство других посетителей. Он стоит несколько минут, закусив губу, после чего дергает плечами и уходит назад. Это повторилось на следующий день. Скорпиуса передернуло: все его естество уловило мелодию, которая сумела разбить — снова — иллюзорное спокойствие. Он злобно трет лоб и ломает идеальную осанку, перегнувшись через стол, дабы улучшить обзор. Непонятный парниша снова вернулся в то же время, забросил пенни в автомат и, нажав кнопку, включил песню. Ту же самую. Его голова медленно качалась под ритм. Каштановые волосы хаотично раскидывались в сторону, пока тонкие губы тихо подпевали: We can be heroes Just for one day Скорпиус злобно выдыхает сквозь сжатые зубы и пытается вернутся к отчетам. Вот только музыка дразнила. Казалось, что запись на кассете бесконечна. Он кусает очередной карандаш, пока взгляд возвращается к фигуре парня возле музыкального автомата. Тот будто ощущает, медленно поворачивает голову и опаляет его лицо зеленью своих глаз. Скорпиус чувствует, как карандаш выпадает из открытого рта, а щеки заливает не-пойми-откуда-взявшийся румянец. Он стискивает под столом кулаки и невидящим упирается в написанное. Проходит неделя. Всю чертову неделю этот зеленоглазый мальчишка приходил в бар и включал одну и, мать его, ту же песню. Скорпиус чувствовал себя, будто в клетке. Музыка наполняла пространство собой, до краев, словно вода, не упуская ни малейшей щели. Она была везде — между деревянными балками, внутри чистых стаканов, на потрепанных картах и стертых фишках, в ошибках его отчетов и, черт дери, в голове Скорпиуса. Но он терпел. Принципиально. Потому что это скверное заведение на окраине Бруклина было его. Его местом. Его убежищем, которым делиться с надоедливым парнем он не собирался. Поэтому да. Каждая нота была предсказуема, каждая строчка наново пелась под нос, а нога автоматически выбивала ритм. И улыбка. Раз за разом он ловил улыбку, которая озаряла лицо зеленоглазого, словно она была специально для Скорпиуса. И, кривя душой, он не собирался признаваться даже-самому-себе, что заинтересован в новом посетителе со скверным музыкальным вкусом. Парниша выглядел просто, как выглядят мальчишки с района в его возрасте. Он был высоким, но ниже самого Скорпиуса. В простой застиранной футболке и убитых поездками на скейте кедами. С растрепанными волосами цвета топленного шоколада, скрывающими аккуратные хрящи ушей. Смуглая кожа подтверждала предпочтение в прогулках. Но глаза, с этой глубокой зеленью, будто говорили о секрете, не раскрывая его. И — всегда — уходя, он кидал долгий и пронзительный взгляд, загоняя Скорпиуса в глубокую краску, от которой, казалось, и сами волосы теряли свою белизну. Однажды в баре было тихо. Так, что пронзающая тишина вдруг стала невыносимой. Скорпиус, ровно как и неделю назад, подскочил со своего места, осматриваясь. Парниша стоял рядом с музыкальным аппаратом и смотрел прямо на него. Скорпиус, поправив и без того неопрятные закатанные рукава рубашки, сам того не ожидая, подошел. — У меня монетки закончились, — говорит, словно они знакомы всю жизнь. Пасмурность в глазах на минуту блекнет, осознавая. — Мне нравится эта песня, — зеленоглазый продолжает, будто секунду назад и не было этой неловкой тишины. — А тебе? — Ненавижу, — честно признается Скорпиус, чувствуя, как запершило горло. — Хм, — парень клацает на кнопку «5972», но ничего не выходит. — Одолжишь пенни? Скорпиус стоит минуту, думая, что он издевается, но зеленые глаза смотрели с ожиданием. Рука потянулась в карман брюк, доставая медную монету. Улыбка озарила лицо мальчишки, а Скорпиус почувствовал, как дерево под ногами неожиданно опасно зашаталось. Песня вновь наполнила помещение, как и все предыдущие дни, а внутри него разлилось неожиданное спокойствие. Музыка из автомата звучала гораздо громче, а звук стал куда чище, словно кассета приловчилась к ежедневной работе. Все это время он стоял рядом, наблюдая с расстояния вытянутой руки, как зеленоглазый с блаженством закрывал глаза на кульминационных моментах, а ладони бегали по автомату, следуя ритмике. Скорпиус стоял и смотрел, смотрел и понимал, что отчего-то песня оказалась не такой уж надоедливой, а приевшийся мотив словно зазвучал по-новому, озаряясь яркими красками. Носок туфли легко ударился, и еще раз, и еще. Пасмурность уловила изменение в выражении лица парня. — Меня, кстати, зовут Альбус. Он дергает головой в сторону: — Скорпиус. Автомат внутри загудел, пряча кассету в свой скромный сборник, а свет внутри кабинки погас. — Приятно познакомится, — Альбус протягивает руку, а он отмечает, что ладонь приятно холодит кожу, учитывая удушающую жару. — И прости. Кажется, я доставлял тебе неудобство все это время. Зеленоглазый кивает в сторону музыкального аппарата, после чего направляется к выходу. Скорпиус смотрит ему в спину, ощущая неправильность происходящего. Пальцы нащупывают прохладную гладкую поверхность на дне кармана, извлекая предмет наружу. Он убеждает себя, что делает глупость, но монета со стуком падает в автомат, а палец опускается на номер «5972». Скорпиус внутренне дает себе оплеуху, ругаясь, как аккорды разрывают звенящую и такую-уже-надоедливую тишину зала. Альбус оборачивается, а глаза так и говорят о всезнающем секрете. — Я решил дать этой песне второй шанс, — Скорпиус закусывает губу и неловко сжимает кулаки в карманах. — Послушаешь со мной? Зеленоглазый утвердительно кивает. — С удовольствием, — и секрет в его глазах неожиданно становится самой очевидной вещью в жизни Скорпиуса.