first love

Хитоке обидно до сжатых кулаков и влаги, скопившейся в уголках глаз. Обида лижет глотку, и хочется разрыдаться, но ведь это будет так жалко, так глупо, так навязчиво. Так по-детски, боже. Ведь чем больше в поле зрения всех Киёки Шимидзу – тем меньше Хитоки Ячи. Обратная прогрессия. Киёка-сенпай, конечно же, замечательная и ненавидеть её у Хитоки не получается только из-за того, что нежность к понимающей и доброжелательной синеволосой девушке у неё граничит с досадой, грызущей горло. У Киёко – формы, осанка, точёные жесты, а вот Хитока – наоборот – сама неуклюжесть; подобна нежеланной кляксе на листе бумаги. Должно быть, именно из-за этого её замечают только тогда, когда главного менеджера Карасуно нет, а нужда в помощи сильная. И Хитока, конечно же, помогает. Старается, как дурочка, изо всех сил. Рвётся, где-то косячит, но пытается всё сделать должным образом – это видно. Вот только никто не ценит толком. Ну, конечно же есть ещё и Хината – но вот только он не в счет, так как радуется вообще любой мелочи, словно ребёнок малый. И причислять себя к таким мелочам обидно, если честно. А ещё всё это по женскому самолюбию мажет, потому что у Шимидзу в руках букеты и конфеты от Танаки с Нишиноей, а у Хитоки новый комплект формы и листовки для сборов. \\\ Хитока дышит часто и почти на грани срыва. Так и глупо и нелепо – в этот раз про неё просто-напросто забыли. Она сгребает свои вещи, некоторый инвентарь и плетется вдоль гостиницы, где они остановились. На этой неделе они на совместных тренировках с Некомой, Фукуродани, Датэко и Аобаджосай – вся элита волейбольного поприща, так сказать. Уже довольно поздно и фонари находятся в двадцати метрах друг от друга – в плане расхода электроэнергии – экономно, но вот только свет падает маленькими отрывками, оставляя между собой прорехи тьмы меж фонарных столбов. И Ячи, честно говоря, немного страшно идти дальше, но вариант простоять тут пока не не начнёт светать – не менее пугающий, поэтому она ускоряет шаг, но тут же осекается, так как содержимое в её руках из полотенец, куртки, пустых термосов и всего прочего так и норовит выпасть из рук. И Хитока замедляет шаг. Господибоже, кто бы знал, как это стремно – идти в темноте с единственным светлым ориентиром где-то там впереди. Движения робкие, а ладошки холодные то ли от вечернего мороза, то ли от страха. А потом она давится воздухом и дрожит всем телом – позади слышны чьи-то уверенные шаги, явно быстрее Хитоки. И она ускоряет шаг, громко топая, но по-другому сейчас не получается – из-за груза в руках под ногами ничего не видно. Из-за темноты кругом – вообще ничего не видно. А шаги сзади близко-близко и спины касается что-то. Боже кто что Возможно, озари сейчас округу свет, то в глазах Хитоки читался бы явный ужас. Темноты бояться – это одно. А вот того, что в ней. Ячи кричит. Господи, плачет, роняет всё на землю и ладошками машет во все стороны – паника охватывает мгновенно и хочется раствориться с грязным асфальтовом под подошвами, которого, чёрт подери, всё так же не видно! Вокруг тьма, до светлого блика фонаря еще метров восемь. Горло дерёт, щёки мокрые, все разбросано по земле и вдруг перед глазами мелькает что-то светлое. Знакомое лицо, неряшливо уложенные волосы и глаза полные обеспокоенности и чего-то непонятного: то ли ужаса, то ли злости. Ойкава Тоору стоит напротив неё и экраном мобильного светит себе и ей на лица. Будто бы узнав знакомые черты лица, он облегченно вздыхает и только сейчас Хитока видит, по щеке у волейболиста катится тёмная, почти чёрная из-за нелепого свечения капелька крови. – Простите меня, Тооку-сан, – испуганно лопочет она и кланяется, выпрямляясь. А потом теряется на мгновение, но всё же решается и тянет руку к чужому лицу. Ойкава внимательно наблюдает за её жестами, ничего не говорит. Но всё же храбрости (или же наглости) у Хитоки не хватает, и она одергивает кисть, притягивая её к своей щеке и тычет пальцем. – У Вас здесь. Кровь, – Уточняет она. И ведь неудивительно – так руками махала со страху, что и лицо Ойкаве располосила. А ведь у него так-то фанаток не мало, прознай они, кто повредил красавчику-связующему-асу-всея-Аобаджосай щёку – мало не покажется. Он растирает каплю у себя по коже (ну как стирает – просто размазывает) и Ячи стыдно как никогда – они опять кланяется. – Простите, я не хотела. И голову поднять на Ойкаву так стыдно, боже. – Кому расскажу – не поверят. Малышка-менеджер Карасуно мстит мне за забитые мячи. – Я не… – неуверенно осекается Хитока. – Да ладно тебе. Темно, а ты девчонка и тебе, конечно же, страшно. Спасибо, что хоть глаза мне не выцарапала. И капитан Аобаджосай заливается смехом. А после смотрит внимательно и Хитоке снова хочется туда, куда хотелось и минутами ранее – под землю. Чтобы подобно страусу головой. – А ты чего одна то по темноте тут шастаешь? – как бы между делом спрашивает он и уже светит под ноги, на когда-то ношу Хитоки. – Про меня забыли, – звучит та-а-ак глупо. Пожалуй, Ячи лучше бы и вовсе под землей поселиться. А Ойкава улыбается как-то понимающе и наигранно-возмущенно вертит головой. И потом помогает ей поднять все вещи и даже проводит до гостиничного лифта, жмёт на её этаж, на свой, и выходит на этажа три ниже её, напоследок учтиво кивнув. Фукуродани и Аобаджосай расселены на этаж выше – эта она помнит еще со слов Киёки-сенпай. А ещё она вспоминает, что Ойкава не зря называют женским сердцеедом и на щеках предательски начинает загораться румянец. И ведь не зря зовется – сегодняшней ночью у Хитоки во сне Ойкава-кун обходит Шимидзу-сенпай и вручает ей, Ячи, букет роскошных цветов. Божечки, Хитока, вот ведь дурёха! В такой напряженный момент для Карасуно думать о противнике, так еще и в романтическом плане! Хитоке стыдно, правда, но поделать она ничего не может.